— В кабинет, — выдавливает он сквозь зубы. — Идем.
Лифт едет вверх, тихо гудит, мы одни — охранников я оставил внизу, они мне не нужны. Иван стоит у противоположной стены, смотрит на меня.
— Ты где был? — наконец спрашивает он. — Год, даже больше года. Родители с ума сходили.
— Знаю.
— Мать плакала каждый день. Отец… — запинается он. — Отец инсульт перенес. Из-за тебя.
— Из-за меня? — поднимаю бровь я саркастично. — Или из-за тебя, ублюдок?
Он молчит, а лифт останавливается на двенадцатом, двери разъезжаются, и я выхожу первым, чувствуя его взгляд в спину.
Его кабинет не изменился: огромный стол, кожаное кресло, панорамные окна с видом на город, на стене — фото Ивана с отцом, на столе — рамка с Катей, старая, еще счастливая, до того, как он ее сломал. Подхожу, беру рамку, вглядываюсь в ее лицо, в улыбку, которую он растоптал, и внутри все сжимается от ярости.
— Положи, — рычит Иван за спиной, голос напряженный, как натянутая струна.
Ставлю на место, поворачиваюсь — он стоит у двери, не садится, не приглашает, боится, и это чертовски приятно видеть.
— Я ненадолго, — говорю я. — Присядь, разговор серьезный.
— Я постою.
— Как хочешь, — сажусь сам в его кресло, откидываюсь, закидываю ногу на ногу, и вижу, как дергается его глаз, как белеют костяшки сжатых кулаков.
— Вылезай из моего кресла, — шипит он.
— Скоро оно перестанет быть твоим, так что наслаждайся, пока можешь, — отвечаю я холодно.
— Что? — хрипит он.
Достаю из внутреннего кармана тонкую кожаную папку, кладу на стол.
— Открой.
Он не двигается, смотрит на нее, как на ядовитую змею.
— Что это?
— Сорок три миллиона, — говорю спокойно. — Можешь обналичить и купить себе очередную телку с сиськами.
Пауза, он подходит медленно, осторожно, берет, открывает: банковские выписки, платежные поручения, документы о переводе — сорок три миллиона рублей, с процентами сорок семь, на счет «СтройИнвеста», назначение: «Погашение задолженности Е. Мироновой».
Его лицо бледнеет, желваки ходят под кожей, как у загнанного зверя.
— Ты... — бормочет он.
— Долг погашен полностью, документы подписаны, юристы проверили — Катя тебе больше ничего не должна, — продолжаю я, впиваясь взглядом в его глаза.
Он поднимает голову, в глазах злость и страх, да, страх.
— Откуда у тебя такие деньги?
— Заработал.
— За два года?
— За год, — поправляю я.
Он молчит, переваривает, пытается осознать, как это возможно.
— Это не все, — добавляю я. — Листай дальше.
Он листает: список имен, компаний, сумм — его партнеры, клиенты, подрядчики, все, кто держал его бизнес в строю.
— Что это? — хрипит он.
— Список тех, кто больше с тобой не работает, с сегодняшнего дня, — отвечаю я жестко.
Он вскидывает голову, глаза бешеные.
— Что?!
— Контракты расторгнуты, новые подписаны — со мной, — встаю медленно, подхожу к окну, смотрю на город внизу. — В связи с новым главным акционером, компании нужно было перезаключить договора и с тобой это никак не может обговариваться. Ты знаешь, что такое медленное удушение, Ваня? Не рейдерский захват, а когда кислород перекрывают по капле, пока ты не посинеешь и не начнешь хрипеть?
— Ты не посмеешь...
— Уже посмел, — поворачиваюсь к нему. — Ее долги погашены, партнеры перешли ко мне, клиенты — мои, акции компании… — усмехаюсь холодно. — У меня теперь их достаточно, чтобы сменить руководство одним щелчком.
Он бледнеет еще сильнее, губы сжимаются в нитку.
— Это блеф.
— Хочешь проверить? — достаю телефон, показываю экран: биржевые котировки, к контрольному пакету акций мне не хватает всего пары процентов, но этого хватит, чтобы вертеть им, как марионеткой.
— Отец, — выдыхает он. — Отец никогда не позволит...
— Отец не знает, пока, и от тебя зависит, узнает ли, — прячу телефон.
— Ты хочешь уничтожить семейное дело? То, что отец строил тридцать лет? Ради чего?! Ради этой…
— Осторожнее, — рычу я тихо, холодно, и он замолкает.
Делаю шаг к нему, еще один, стою близко, вижу, как расширяются его зрачки от страха.
— Мне не нужно уничтожать то, что строил отец, — чеканю каждое слово медленно. — Мне нужно раздавить тебя, Ваня, тебя — который всю жизнь был лучшим, забирал все мое, думал, что самый умный, купил себе жену за бумажки, шантажировал ее, унижал, бросил с ребенком, когда наигрался.
— Я не бросал! — огрызается он.
— Она живет у родителей год, с моей дочерью, а ты приезжаешь раз в месяц — сфоткаться для инстаграма, ублюдок, — позволяю себе улыбку, холодную, страшную.