А еще я думаю о том, как он назвал меня.
Малышка.
Иван никогда так меня не называл.
Я буду очень рада, если вы поддержите мою новинку своими звездочками, пишите в комментарии свои впечатления))
Проверьте, что книга у вас в библиотеке, чтобы не пропустить новые главы! Ваша реакция только радует моего ненасытного Муза))
3 глава
Виктор Петрович откашливается и встает, уже держа в руках гитару.
— Ну что, молодежь, — он подмигивает нам, — покажем, как раньше праздновали?
— Витя, только не «Милая моя» опять! — стонет тетя Зина, младшая сестра Аллы Сергеевны, грузная женщина с добрым лицом и громким смехом.
— Обижаешь! У меня репертуар — во! — Виктор Петрович проводит ладонью над головой.
Первые аккорды разливаются по комнате, и я узнаю мелодию — «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались».
— О-о-о, классика! — Сережа обнимает Наташу за плечи, и они начинают раскачиваться в такт.
Алла Сергеевна подхватывает вторым голосом. Голос у нее мягкий, чуть дребезжащий, но удивительно теплый. Тетя Зина присоединяется, перевирая половину слов, и все смеются.
Я тоже пою — тихонько, одними губами. Иван сидит рядом, уткнувшись в телефон. Экран отражается в его глазах холодным голубым светом.
Когда я поворачиваю голову, то ловлю взгляд Ильи. Он сидит наискосок от меня, между дядей Мишей — братом Виктора Петровича — и какой-то двоюродной сестрой, имени которой я не помню. Поет вместе со всеми, но смотрит только на меня.
Не отрываясь.
Я первой опускаю глаза.
…— А помните, как Ванька в пятом классе на елке Снегурочку поцеловал? — хохочет тетя Зина, вытирая слезы.
— Это была не Снегурочка, это была Дед Морозова помощница! — возражает Алла Сергеевна.
— Мама! — Иван впервые за вечер отрывается от телефона, и на его щеках проступает румянец. — Мне было десять лет!
— А целоваться уже умел! — гогочет Виктор Петрович. — Весь в меня!
— Витя!
Стол взрывается хохотом. Наташа чуть не роняет бокал, Сережа хлопает себя по коленям. Даже суровый дядя Миша, бывший военный с седыми усами, ухмыляется в кулак.
Я тоже смеюсь — и вдруг чувствую прикосновение к щиколотке. Под столом. Теплое, уверенное, не невесомое, а намеренное — его нога медленно скользит вверх по моей икре, кожа к коже, вызывая мурашки по всему телу.
Сердце подскакивает к горлу, дыхание сбивается.
Илья смотрит на отца, улыбается какой-то его шутке, совершенно невинный. Но его нога прижимается сильнее к икре, дразняще, обещающе. Я точно знаю, что это он, потому что рядом с ним никого нет, кто-то пошел на кухню, кто-то курить. Жар разливается по венам, я свожу ноги, стиснув губы.
Я отодвигаюсь, но он следует за мной, не настаивая открыто, но не отпуская — легкое давление, как напоминание. Я замираю, не в силах сдвинуться дальше, тело предает, отвечая дрожью желания.
— Танцы! — объявляет Алла Сергеевна, когда посуда со второго убрана, а на столе появляется чай с тортом. — Какая годовщина без танцев!
Виктор Петрович нажимает что-то на музыкальном центре, и комната наполняется мелодией — старый добрый Джо Дассен.
— Мадам, — он церемонно кланяется жене и протягивает руку. — Разрешите пригласить.
Алла Сергеевна зардевшись, как девочка, принимает его ладонь. Они начинают кружиться по гостиной — неуклюже, сбиваясь с ритма, наступая друг другу на ноги. И это так... настоящее. Так искреннее…
Почти тридцать лет вместе. И до сих пор смотрят друг на друга с такой нежностью.
Что-то горькое поднимается в груди.
Мы с Иваном на первом танце на свадьбе двигались идеально — репетировали три недели. Но он смотрел не на меня, а в камеру. Улыбался для фотографий.
Сейчас он снова в телефоне. Даже не видит, как танцуют его родители.
— Сережа, хватит сидеть! — Наташа тянет мужа за руку. — Пошли!
Они присоединяются к родителям. Тетя Зина пытается вытащить дядю Мишу, тот отбивается, ворча что-то про «ногу в Афгане», но в итоге сдается.
Я сижу и смотрю. Иван даже не предлагает. Впрочем, я и не жду.
— Можно?
Илья стоит рядом. Руку не протягивает — просто смотрит. Ждет, но взглядом раздевая.
— Я… — горло пересыхает. — Не думаю, что…
— Один танец, — он улыбается. Открыто, легко, совсем не так, как на кухне, но в глазах — тот же голод. — По-родственному. А то мама расстроится, что ты весь вечер сидишь.