— Иван сейчас на веранде рассказывает о своих успехах, — тихо говорит Илья. — Он ни разу за вечер не сказал ничего тебе, не поухаживал… Господи, Катя… Как же ты пахнешь…
Он наклоняется. Совсем близко. Губы почти касаются моих.
Я отталкиваю его в грудь — сильно, отчаянно.
— Нет! — голос срывается. — Уйди. Пожалуйста, уйди.
Он не отступает. Только смотрит — тяжело, настойчиво.
— Скажи, что не хочешь, — шепчет он, голос хриплый, почти рычащий, так близко, что его дыхание обжигает мои губы. — Скажи честно — и я уйду.
Я открываю рот… но слова застревают в горле.
Потому что это была бы ложь. Самая большая ложь за все эти годы.
Я не хочу, чтобы он уходил. Я хочу, чтобы он остался. Чтобы взял. Чтобы наконец-то дал мне почувствовать себя живой.
Его ладонь ложится мне на талию — сильно, уверенно, пальцы впиваются в кожу сквозь тонкую ткань платья. Он притягивает меня к себе одним движением, и я оказываюсь прижатой к его твердому телу — грудь к груди, бедра к бедрам. Я ощущаю его возбуждение — горячее, жесткое, прижатое ко мне сквозь брюки, и от этого между моих ног мгновенно становится мокро, пульсирующе, невыносимо.
Я упираюсь ладонями в его грудь — уже слабо, почти для вида. Пальцы сами собой цепляются за рубашку, сминают ткань.
Он наклоняется снова, и я не отворачиваюсь. Не могу. Не хочу.
Его губы касаются моих — сначала почти нежно, пробуя, как вопрос. Горячие. Требовательные.
Я замираю на долю секунды.
А потом сдаюсь полностью.
Отвечаю — жадно, отчаянно, открывая рот навстречу ему. Язык скользит по его губам, проникает внутрь, сплетается с его языком в влажном, голодном танце. Вкус виски, сигарет и чего-то чисто его — сводит с ума.
Дыхание сбивается, смешивается, становится одним. Я тону в нем — в этом поцелуе, в запретном, в том, что так долго прятала даже от себя.
Его руки скользят ниже — одна крепче сжимает талию, вторая опускается на ягодицу, прижимает меня еще плотнее, заставляя почувствовать каждый сантиметр его твердости. Я тихо стону ему в рот, не в силах сдержаться, бедра сами подаются вперед, трутся о него, ища облегчения.
Все стены внутри рушатся — с треском, с грохотом, безвозвратно.
Я целую его в ответ еще яростнее — зубами, языком, всем телом. Руки забираются под рубашку, касаются горячей кожи спины, царапают.
Как будто это единственное, ради чего я дышала все эти годы.
6 глава
— Стой, нет-нет, это неправильно… Пожалуйста…
Я шепчу это в его губы, но слова тонут в новом поцелуе — горячем, жадном, таком, от которого подгибаются коленки. Илья прижимает меня к холодной плитке ванной, его ладони скользят под платье, обжигают бедра, сжимают так, будто боится, что я сейчас растворюсь. Запах его одеколона мешается с моим запахом, сердце колотится где-то в горле, а внизу живота разливается сладкая, тягучая дрожь.
— Неправильно ждать эти гребанные годы, пока мой брат оступится, — выдыхает он мне в шею, зубами прикусывая кожу чуть сильнее. — Неправильно хотеть тебя так… что я не слышу собственного отца… но…
Его голос дрожит от напряжения. Я хочу оттолкнуть его, но вместо этого вцепляюсь в его рубашку, тяну ближе. Его язык касается моего — медленно, глубоко, вкусно, — и я схожу с ума. Каждая клеточка тела кричит «еще», хотя разум вопит «остановись». Его пальцы забираются выше, касаются края кружевного белья, и я тихо всхлипываю прямо в его рот.
Мы целуемся так, будто завтра не наступит. Будто Ивана нет рядом. Будто это не родительский дом, где в коридоре висят детские фотографии, а весь дом не переполнен родственниками — Ильи и Вани…
А в голове крутится одно и то же: это предательство. Я предаю мужа, целуясь с его младшим братом в их же ванной.
Но тут же вспыхивает другая мысль, безумно горькая: а он сам начал первым. Он изменил мне, с секретаршей. Я узнала это намного позже, и… Я простила. Закрыла глаза. Думала, что он перестал, пока на днях не увидела его сообщения ей…
Я простила, потому что у меня нет выхода… потому что он давно сеял во мне эти проклятые комплексы: что я слишком эмоциональная, слишком ему надоела, слишком громко смеюсь, слишком мало зарабатываю, слишком... просто слишком все… И я поверила. Въелось в кожу, в мысли.
Теперь мне страшно, что я снова останусь с пустотой внутри и чувством, что недостойна ничего хорошего…
Но даже этот страх не останавливает. Я все равно тянусь к Илье, как к единственному глотку воздуха. Его губы — это единственное место, где я вдруг чувствую себя желанной, живой, красивой. И пусть это неправильно, пусть это разрушит все — я не могу оторваться.