Минут через сорок Марк уже названивал в дверь истоминской квартиры, с самого его приезда упорно не отвечавшей на телефонные звонки. После шорохов и поскрипываний Иван, в барском зеленом халате и тапочках на босу ногу, наконец отворил дверь, вяло пожал приятелю руку, дважды повернул ключ в замке и навесил цепочку.
— Ну где ты пропадал, дурья башка?—накинулся на него. Марк.— На работе тебя нет, дома нет... совсем в бабах запутался?
— Какие бабы! Ты зачем приехал?
— То есть как? С каких пор я должен это объяснять? Я и уйти могу.
— Извини,—сказал Иван все тем же деревянным голосом.—Не хотел тебя обидеть. Ты знаешь, что умер Владимир Михайлович?
— Господи, помилуй...
— Да. Пошли в комнату. Прости за бардак. Умер, умер наш старик, книги и мебелишку завещал продать, вырученное присовокупить к скопленным восьмидесяти пяти рублям и на сей капитал похоронить его в Вологде рядом с отцом-матерью. Прах, собственно, его племянница уже увезла. И часть книг, а другую соседи разворовали. Шкаф и кровать кто-то из них же купил, за пятнадцать рублей. Пей. Я тоже тебя разыскивал по всему городу.
— Вечная память.
— Вечная память.
— Он успел узнать об Андрее?
— Может, это его и доконало,—вздохнул Иван.—Ты помнишь, как он всегда говорил: коли начнут снова сажать писателей, то берегитесь, ребята, вся машина пойдет задним ходом? Но умирал легко, чуть ли не во сне, и в гробу лежал, почти улыбался. Так и не написал своих воспоминаний.
— Народ был?
— Куда больше, чем я думал. Штейн, друзья Штейна, четверговая молодежь, шахматисты, старухи. От Литфонда веночек жестяной прислали, от Союза журналистов. Пей еще. Славный был старик.
— Был.
— Между прочим,—вдруг оживился Иван,—он роскошный финт отмочил-таки под занавес. Ты слыхал про его встречу с прозаиком?
— Да. А что?
— Выгнал он его!—сухо засмеялся Иван.—Даже, говорят, в рожу плюнул из последних сил. Уж не знаю, долетело ли.
— За Андрея? — поднял глаза Марк.
— И не только. Я не поленился вчера в библиотеку сходить. Поднял там «Литературку» за тридцать восьмой год. «Студент Ч. был одним и тех, кого едва не завлекла в свои липкие сети грязная троцкистско-бухаринская банда шпионов и выродков, свившая свое змеиное гнездо в стенах ИФЛИ. К счастью, классовое самосознание вовремя подсказало ему правильный выход, помогло по-пролетарски принципиально подойти к вопросу о вредителях, сыграть, вместе с другими студентами, важную роль в разоблачении этих бешеных псов международного фашизма, ныне сметенных поганой метлой с победного пути социалистической революции... Оч-чень вовремя сориентировался твой тестюшка. Самым первым в своре помчался, даже каяться не пришлось. Дело давнее, а все ж, коли б не Светка, точнее, не ты сам, хорошо бы как следует набить твоему родственничку морду. Лично я с наслаждением бы поучаствовал. А за Андрея—особо.
— Тебе нужно беречь себя, Иван.
— А на хрена?—вскинулся Истомин.—Утомлен я, Марк Евгеньевич Смертельно утомлен. Ничего мне от жизни больше не требуется. Из института уволился... Почему? Долго рассказывать. Перессорился со всей лабораторией. Да и лазеры, признаться, обрыдли. Зато новая идея пришла в голову. Последняя. Больше идей не будет. Изящный такой замысел... Ты пей, пей.
— Мне на работу возвращаться еще. Что за план у тебя? Снова какие-нибудь листовки?
— Так я тебе сразу и доложу. Не хочешь пить, так погоди, сейчас кофе принесу.
Оставшийся в одиночестве Марк перебрался в кресло, убрав из него загадочного назначения предмет, отдаленно похожий на конскую сбрую грубо сшитый из полосок искусственной кожи. Под креслом валялся вконец раскуроченный ножницами старый портфель, а на журнальном столике растрепанная и пожелтевшая «Практическая пиротехника» издания 1909 года. За ее-то перелистыванием и застал Марка хозяин.
— Руки вверх!—заорал он, прокравшись в комнату.
Марк коротко, но энергично выругался.
— Как умеем, так и шутим,—сказал Иван.—Вот твой кофе. Вообще-то я рад, что ты пришел.
— Спасибо на добром слове. Что с тобою, Истомин? Кофе, сваренный с большим знанием дела, прихлебывали в молчании.
Щадя больную ногу, Иван сидел, по обыкновению, как-то боком, почти не обращая на собеседника блудливых глаз.
— Ты молодец, что позвонил в Ленинград,—наконец сказал Марк,— только в итоге ничего хорошего не вышло. И Натальино письмо, и заявление самого Андрея отобрали на таможне. Но мои туристы все на словах уже передали Косте, ты слыхал про комитет защиты Баевского? А сам я понятия не имею, что делать теперь.