— Ну-ка, переведите, Марк Евгеньевич,—повелительно сказала Остроухова.—Для Степана Владимировича. Вы ведь отлично, помнится, умеете переводить с листа. Так? Или вам помочь?
Марк молчал. Увы, ничто не волновало его в этот момент, кроме спасения собственной шкуры.
Но если среди трижды отрекшихся был даже Петр, если даже он, Симон, ловец человеков, не дождался петушьего крика и не успел согреть тронутых смертным холодом рук у ночного костра, то чего же. Господи, хочешь ты от грешных нас и от этого очкастого мальчика с платком, щегольски повязанным вокруг шеи?
— Клевета, — сказал он наконец. — Низкая клевета озлобленной шизофренички. Да, я выпивал с туристами. На запланированных банкетах. В номерах же у них—бывал, согласен...
— Забыв о служебной инструкции?
— Если следовать букве нашей инструкции,—обнаглел Марк,—то выйдет разве что забастовка по-итальянски. У этой, как ее, Фогель, не бывал в комнате никогда. У профессора бывал,—тут он запнулся,—но не того, с антисоветской литературой. С тем я вообще двух слов не сказал. У профессора Митчелла. Как старшего по группе. Проводил беседы, разъяснения. Вы не видите, что эта дура просто приревновала меня к остальным туристам?
— «Эта дура»,—сказала Остроухова,—ответственный сотрудник «Коммунистического завтра».
— Клерк она в отделе доставки, а не сотрудник! — огрызнулся Марк.
— Член компартии США с 1956 года.
— Что с того?—взбеленился Марк.—Да неужто шизофреникам трудно вступить в эту их партию? Может, она тогда здоровая была, откуда я знаю? И у дантиста одного я в номере бывал, он бы без меня подох от своей астмы. Приступы шли один за другим, справьтесь в архивах «Скорой помощи». Насчет прогулок под ручку, исчезновений на три дня— беспардонное вранье. Автобус в Ленинграде просто сломался по дороге из парка, а я болел, у местной переводчицы спросите. А с этой Клэр...
— С какой Клэр?—быстро спросила Остроухова.
— Ну, с туристкой Фогель. Я с ней вообще никаких дел не имел. По-русски она говорит неплохо, верно. Так я об этом писал в отчете, еще в Москве. А в Ленинграде я, повторяю, болел, а потом искал по магазинам палку для этой идиотки Уоррен, свиньи неблагодарной. Она в Самарканде ногу растянула. Если верить всякой жалобе от клиентов,—добавил он почти обиженно, — наша Контора развалилась бы. И очень скоро.
— Мы обычно и не верим,—вмешался Грядущий.—Но не только в письме загвоздка. Тут, парень, гораздо серьезней. Скверные у нас на твой счет подозрения. А ты и цидулки паршивой перевести не желаешь. Ладно, другие найдутся.
Он по-хозяйски нажал кнопку селектора, промолвив в микрофон невесть кому адресованное «заходите». Отдел-то уже опустел, только в подвале дежурные остались. Впрочем, таинственная личность явилась в считанные секунды. Это была Зайцева. Села она подальше от Марка, письмо перевела вслух без единой паузы. Степан Владимирович в такт чтению покачивал седовласой головой, и в царственном серебре на его затылке светилась нежная розовая проплешина.
— Итак, Вера,—начала Зинаида Дмитриевна,—большая часть вашего маршрута совпадала с маршрутом группы Соломина. В Самарканде и в Ленинграде вы останавливались в одних и тех же гостиницах. В США ваша группа отбыла тем же рейсом, что и группа вашего коллеги. Что вы можете сообщить нам в его присутствии по поводу этого письма, точнее, заявления от туристки Уоррен?
— Ну что говорить,—протянула Вера,—я ведь днем все подробно рассказывала...
Она покосилась на Марка, который обеими руками вцепился в сиденье стула.
— Не беспокойтесь, Верочка, говорите.
Приободренная Зайцева заговорила толково и связно. Марка она встречала на маршруте несколько раз. В Сочи на пляже ничего такого не заметила. Но в Самарканде в восьмом часу утра Соломин выходил из чужого гостиничного номера. Он сказал, что там турист-астматик, а дежурная посмотрела в список — в этой комнате значилась туристка. Вогел. Она и вышла оттуда через полтора часа, дежурная видела.