— Мы запросили Самарканд, Соломин,—мрачно сказал Степан Владимирович.— Лейтенант Опенкин сообщает, что в ту ночь вас не было в своем номере. Погоди, твоя очередь после. Что в аэропорту Пулково-то произошло, товарищ Зайцева? И в гостинице «Ленинград»?
Что ж, в гостиничном буфете товарищ Зайцева засекла Марка в обществе какой-то молодой американки, а затем выходящим из гостиницы с нею же и с советской женщиной, кажется, вторая была беременна. В «Пулково» же эта самая американка не хотела отдавать какого-то конверта, а когда его отобрали, орала на русском языке Бог весть что.
— Что именно, Вера?
Зайцева, краснея, повторила одну из фраз, выпаленных сгоряча Клэр. Перед отлетом, у паспортного контроля, Соломин обнимался с ней и целовался, и вроде бы она плакала, а Соломин нет, но был очень расстроен. И еще: одна из его группы, хромая с палкой, дала ему какой-то сверток, а он взял и еще в благодарностях перед ней рассыпался.
Где-то в середине Верочкиного рассказа двухкилограммовый кусок отличной вырезки, полученный сегодня Зинаидой Дмитриевной в продуктовом заказе и лежавший до поры до времени в сумке под столом, вдруг начал протекать. Мерзавцы из распределителя при ГУМе вечно экономили на полиэтиленовых пакетах. Из сумки заструился темно-красный ручеек, к которому мгновенно пристроилась сообразительная давешняя муха.
— Так что же?—посуровела Остроухова.—Неужели все это правда? Объясните, если можете, Соломин!
Неужели отрекаться в третий раз? Почему не попробовать. Ведь ни единого факта у них, сволочей, нет. Коридорная в Самарканде ошиблась, не из того номера вышел Марк. При прощании следовало утешить туристку — элементарно же, кому нужна истерика в аэропорту, подумаешь, целовался, кто не целуется на прощание с туристами, и письмо она взяла из глупости, от жалости к русской бабе в положении... и не знала о чем... Ах, Зайцева, ах, гадина! А один ход—и вовсе выигрышный.
— Ты об этом пакете, Вера?—как мог грубо спросил Марк, доставая из сумки подарок Хэлен. Растерянная Зайцева кивнула.— Некрасиво. Что же ты стучишь на товарища, не разобравшись? Да и сама—неужто в советских колготках ходишь? Позволь не поверить. Подарок я, конечно, взял, Степан Владимирович, да и как было отказаться от такого прогрессивного подарка, Зинаида Дмитриевна, он будто создан для вашего кабинета. Вот и доставил я его,— приговаривал Марк, развязывая тугой узел на разноцветной тесемке,—согласно инструкции, чтобы сдать администрации отдела... У, проклятый!
Последний возглас относился, естественно, к узлу. В эту минуту в дверь постучали, чернявый Коля из Первого отдела протянул Степану Владимировичу телетайпный бланк—всего несколько строк—и исчез. Пробежав текст глазами. Грядущий вдруг побагровел и не то что отдал листок Остроуховой, а прямо-таки метнул его на стол.
Бедный Марк все еще возился с узелком, все надеялся на строгий выговор, на жалкий свой козырь, но Зинаида Дмитриевна уже привстала на своем стуле и простерла к нему судьбоносный перст.
— Хватит ломать комедию, Соломин!—сказала она, точь-в-точь как чекисты из телефильмов.—Решительно все равно, что у вас там в сверточке, хоть индульгенция от папы римского.
— Сволочь! — вдруг пробасил Грядущий.
— По... почему?—залепетал Марк.
— Сам знаешь, гнида! — наливался кровью Степан Владимирович. Сам все понимаешь, не зырь тут на меня голубыми глазками. Добра нынче стала Советская власть, а будь моя воля, я б тебя в расход вывел еще раньше, чем твоего братца. Ты хуже шпиона, Соломин, ты предатель, мы таких в войну расстреливали перед строем, ты власовец!—орал старик, брызгая слюной.—В партию пролезть хотел, Иуда! Отчеты! Семинары! Задушевные разговоры! И я же его, паскуду поганую, в партию хотел рекомендовать... характеристика... 1
— Вы так разнервничались, Степан Владимирович,— забеспокоилась начальница. — Не стоит эта мразь таких волнений. Выпейте воды. Верочка! А виновником всего скандала овладело нечто вроде болевого шока. Пока отпаивали Степана Владимировича, он хладнокровно размышлял о том, как бы ему половчее и поскорее уйти из этого крайне неприятного места. Телетайп, очевидно, сообщал, что Баевский, арестованный диссидент, является Соломину М. Е. родственником, сводным братом.
— Может, мне пойти?—засмущалась Верочка, когда шеф пришел себя. Любопытства в ее глазах, впрочем, было даже больше, чем восторга.
— Останьтесь, Вера Павловна. Мы уже кончаем.
— Я бы подвел итоги.—Степан Владимирович застегнул верхнюю пуговицу рубашки, поправил галстук. — Но лучше это сделать вам как непосредственному начальнику бывшего переводчика Соломина.