— Бог есть, — сказал Марк.
Тут часть присутствующих расхохоталась, а пуще всех Иван.
— Ну даешь! — закричал он, привскочив с места. — Выходит, двести пятьдесят миллионов советских людей шагают не в ногу, один только Марк Соломин со своим папашей, клерикалом недорезанным, шагают в ногу! Скажу тебе по дружбе, Марк,—он перешел на доверительный тон,—забыл бы ты, приятель, все эти басни религиозные, пока не поздно. Скажи, рождаться ты хотел? Страдать хотел? Погибнуть—хочешь? По глазам вижу, что нет. Тебе все условия создали для жизни, а ты...
— Обманул доверие.
— И папаша его тоже хорош.
— Все мы тут хороши.
— Товарищи, тише! Еще перессориться не хватало!
— Сюда бы Федю Моргунова. Он бы мигом разобрался.
— Так может, кликнем?
— Его позавчера расстреляли в Набоковском лесу, — сказал Андрей. — Его и Колю Звонарева.
— Ты откуда знаешь?—насторожился Горбунов.
— Так я же и написал этот роман, товарищ полковник.
— Не врешь?—восхитился тот.—Господи! Здорово-то как! Ты сам не понимаешь. Кабанов, как ты мне помог, по гроб жизни не забуду! Всем отделом бьемся, никак автора не найдем, а он сам признается! Слушай, лично попрошу начальство, чтобы тебе за явку с повинной годика два скостили, слово советского офицера! И позволь уж, пока суд да дело, облобызать тебя по-дружески как замечательного автора! Зачитывались! Хохоту было в отделе—не поверишь! Я младшему сержанту собственноручно коробку конфет немецких презентовал, чтобы для меня лишнюю копию сделала. И не обижайся ты на нас — будь роман плохим, никто б тебя и пальцем не тронул!
Потянувшись через стол, он и в самом деле смачно расцеловал упирающегося Андрея в обе щеки. Одновременно с этим дверь избушки приоткрылась и внутрь заглянула какая-то бритая голова в армейской пилотке. «Потом, потом!» — зашипел Горбунов, и голова исчезла. А Марк украдкой распрямил затекшие ноги—табурет ему попался на редкость неудобный.
— А тебе не жалко его, Клэр?—снова раздался голос Андрея.
— Ночи напролет плакала я от разлуки с ним, — отвечала она тихо, — перечитывала его письма и разглядывала ту фотографию, где он сидит на самаркандской скамейке со своими драконами. Конечно, сердце у меня разрывается от жалости. Он родился в таком жутком государстве, а родину все-таки любил. Всю жизнь стремился к счастью и теперь сам не может понять, отчего потерпел поражение.
— Он не захотел со мной в Америку, — сказал Костя, — да его бы и не пустили.
— А если б пустили, какое его ожидало бы разочарование! — усмехнулся профессор.—Он же был уверен в глубине души, что за границей, на свободе—все беззаботны и счастливы. Да и немудрено—иностранцев-то он видел только во время отпуска, в гостях.
— Ни методы нашей не понимал,— сочувственно сказал Струйский,—ни в целях наших не сек. Какие шансы упустил, чудила грешная!
— Ежедневно, если не ежеминутно, ему приходилось кривить душой, чтобы заработать на кусок хлеба с маслом.
— Он не верил в Бога и пренебрегал Его утешением. Гордыня его была воистину непомерной, но сам он страдал от этого больше всех.
— Он терпеть не мог убивать кошек, а сколько раз приходилось ему по разнарядке райкома заниматься забоем и обдиркой!
— Ох, граждане, товарищи вы мои!—засмеялся Иван.—Он у вас прямо святой какой-то выходит! Среда его, видите ли, заела, агнца Божьего! И вы все о своем Боге!—упрекнул он Евгения Петровича.—И вы, Марья Федотовна, тоже придумали — кошек ему, видите ли, свежевать не по чину, подумаешь, цаца! Чем он лучше других? Хотя,—он помедлил,— мне чем-то по душе ваша всеобщая сердобольность. В самом деле, ведь не звери же мы, не леопарды какие-нибудь. Хотите что-то добавить, Феликс? Милости прошу!
— Мне идея ваша очень нравилась, — начал Феликс, почесывая бороду.—Коммунизм, в смысле. Все счастливы, за исключением выродков. Общий порыв. Вся плесень в человеческой душе истребляется, и на смену ей приходит объединенное движение к благородной цели. Вот вы, простые советские люди, вы знаете, как омерзителен буржуазный строй со всей его свободой и материальным изобилием?
— Знаем!
— Как не знать!
— Инфляция и безработица! — протрубил полковник Горбунов.
— Ну, это вы бросьте! Со всей инфляцией и безработицей у нас все равно такая жизнь, какая вам и не снилась. То бишь,—поправился он,— бедность, конечно, тоже есть...
— Лично наблюдал стариков на Сорок второй улице, вынимавших из мусорных ящиков окурки,—вставил Розенкранц,—о Гарлеме и не говорю.