— Завтра и у нас лекция, — воодушевился Романенко. — Пойдешь?
— Зачем?
— Эти ученые... Молчать, Рекс, молчать!.. Будут лазеры демонстрировать. Слышь, Петька, ты вообще что-нибудь читаешь, кроме Библии своей?
— Мало,—сознался Петя.
— И про гиперболоид инженера Гарина не читал?
— Не-е.
— Ни хрена ты в жизни не петришь, рядовой. Это как один дореволюционный инженер Гарин хотел завоевать мир. Путем абсолютного сверхоружия. Железная повесть, ее всякий школьник знает. Толстой написал, но не тот, а наш, советский. Понимаешь, этот инженер якобы изобрел способ концентрировать, ну, как бы сгущать световые лучи. Ну, тогда это была фантастика, а сегодня для науки нет пределов. Берешь кристалл рубина, можно алмаза—и получаешь когерентный такой пучок световых фотонов...
Угодил Романенко в армию в некотором роде по несчастью, провалившись на экзаменах в Ленинградский университет. Парень он был думающий и незлой, появившегося во взводе Петьку тут же взял под негласное покровительство, благо сам ходил в отличниках боевой, политической и какой там еще подготовки. Сальный треп в их маленькой, на шесть человек казарме теперь регулярно пресекался; на десятикилометровом кроссе в августе месяце ефрейтор поднял с земли измученного рядового и добрых полчаса тащил на себе его автомат и скатку. Петька тоже привязался к студенту-неудачнику, даже охотно слушал его долгие истории о допризывных приключениях да пересказы научной фантастики.
— ...и если, допустим, в космосе, то лазерное оружие теперь самое перспективное, в смысле, против спутников...
— Будто и так оружия мало,—сказал осмелевший Петька.
— Не смешил бы ты мои тапочки, рядовой. Будто не знаешь, что сначала всегда военные разработки, а за ними гражданские. Чудила ты, честное слово. Вокруг такие достижения науки и техники... Молчать, Рекс!
— А что мне твоя техника? Люди-то не меняются. О душе никто не думает.
— Душа — это сказки для загробной жизни, — отрубил Романенко. — Ты мне душу, а я тебе—лазерный, скажем, нож для бескровных операций. Вот, скажем, у тебя раковая злокачественная опухоль—фьюить, вырезал и похилял гулять по парку. Плохо?
— А Бога все равно забыли,—упорствовал Петя.—И любви между людьми совсем мало.
— Это у нас-то в стране? Где человек человеку друг, товарищ и брат?
— Про страну не знаю,—открещивался Скворцов,—я вообще говорю. Богу—Богово, а кесарю—кесарево. Власть есть власть, надо ей отдавать все, что она требует. Кроме души—она Богу принадлежит.
— Ну и что? Ты чего хочешь? Чтобы мы все обратно в церковь ходили по воскресеньям? Чтобы закон Божий в школах? Чтобы попы жирели?
— Нет,—терпеливо разъяснял Петя.—Я так считаю, Паша, что надо возлюбить ближнего, как самого себя. Но этого мало. Не только ближнего, а вообще всех, и врагов тоже. Я тебе покажу это место в Нагорной проповеди. Когда все это поймут, тогда только и наступит настоящий коммунизм.
У Марка с Иваном хватило ума на то, чтобы, во-первых, переговариваться тишайшим шепотом, а во-вторых, пуститься в свой недолгий путь не по заросшей тропе, а чуть поодаль, сквозь заросли. Удовольствие было ниже среднего: терновник, акации и какие-то колючие лианы вскоре в кровь исцарапали им лица и руки, да и передвигаться удавалось лишь с черепашьей скоростью. Когда же до них донеслось очередное повизгиванье Рекса, они и вовсе замерли на месте.
— Ч-черт, — шепнул Иван, — близко-то как.
— Идем, Иван, идем,—выдыхал Марк,—метров сто всего осталось. Ножницы приготовь, нож. Еще с полчаса у нас точно есть.
То ли Реке ухитрялся в шелесте дождя и листьев улавливать шорох шагов, то ли ветром доносило до него запах чужих, но беспокоился он все сильнее. Вдобавок был обижен: увлекшийся откровенным разговором хозяин непрестанно его одергивал.
— Давно хотел тебя серьезно спросить, Скворцов,—задрав голову, Романенко пытался в желтой листве разглядеть лицо собеседника,—почему тебя всякие божественные умствования вообще как-то колышут больше, чем нормальная жизнь? Ты не сердись, я безо всякой подначки. Невесты у тебя нет. Солдат ты, прямо скажем, неважнецкий, хоть и стараешься. Кино привозят—торчишь в казарме. Не керосинишь с ребятами, даже курить не куришь. От скуки же сдохнуть можно!