— Вовсе нет,—возражал Петя.—У меня есть мечта. Вот демобилизуюсь, уеду в Сибирь и соберу новую общину из молодежи. Где-нибудь на БАМе.
— Так тебе и позволили.
— Я добьюсь. Я хочу стать, как Евгений Петрович.
— Носишься ты с ним, прости, как дурак с писаной торбой. Ну, читал я его письма—ничего особенного, тоска зеленая.
— Ты его не знаешь, — настаивал Петя. — Он удивительный, он себе из зарплаты оставляет пятьдесят рублей, остальные отдает бедным. И утешает, кто приходит. Он у нас самый образованный, он университет кончил и не кичится совсем. Евангелие часами толкует, все понятно становится. У него Бог в сердце есть.
— В смысле, совесть.
— Бог, — упрямился Петька.
Тут обычно и останавливались нередкие споры между приятелями. Несостоявшийся физик уверял, что и безо всякого такого Христа, «хоть и ничего себе древняя легенда из библейской жизни», можно быть порядочным человеком, «ну, как в моральном кодексе строителя коммунизма». Молоденький же московский баптист твердил, что «от неверия только отчаяние и безысходность бывают» и «кто от Бога уходит, тот непременно впадает в злодейство, даже если ему и кажется, что он людям хочет добра». Оба были юны, оба пели отчасти с чужих слов, но убеждений своих держались крепко. Правда, сегодня у ефрейтора имелся в запасе один весьма сильный, прямо-таки сногсшибательный аргумент, приберегаемый с самого начала караула.
А Марк, забрав у Ивана массивные садовые ножницы, перерезал колючую проволоку первого из трех заграждений. Роща и контрольно-следовая полоса—довольно широкая лента вспаханной земли с отпечатками их следов — остались позади, так что нарушители скорее всего уже успели задеть сигнализацию. Плохо поддавалась проволока, Марк щурился от натуги. Иван нетерпеливо наблюдал сзади, подергиваясь от возбуждения.
— Кстати,—сказал Романенко,—Богу, разумеется, Богово, но и насчет римского царя у меня к тебе. Скворцов, серьезная претензия. Ты воинскую присягу принимал?
— Конечно, — насторожился Петька.
— Слушай, рядовой, я тебе друг или нет?
— Друг.
— Что у тебя позвякивает в левом кармане?
— Ничего.
— А все-таки?
— Гильзы пустые,— растерялся Петька.
— Очень интересно. А с какой целью?
— Так.
— А еще баптист. Зачем ты мне-то лапшу на уши вешаешь. Скворцов? Ладно, бросай свои фокусы. Я за тебя, считай, отвечаю. Кинь-ка мне одну твою гильзу. Петька шумно вздохнул.
— Хорошо, рядовой, на первый раз прощаю. Даю тебе одну минуту ноль ноль секунд. Смотреть в твою сторону не буду... Молчать, Рекс! И скажи спасибо, что не капитан на моем месте. За такие штуки под трибунал угодишь в два счета, рядовой, ты чем думаешь — головой или задницей?
Снова вздохнув, Петька принялся, щелкая железом, колдовать над своим автоматом.
— Готово?
С дерева послышался третий вздох.
— Теперь те холостые, которые ты из магазина вынул, кидай вниз. Молодец.—Романенко поймал несколько брошенных ему патронов и со всего размаху зашвырнул их в кусты.— Не перестаю на тебя дивиться, рядовой. О душе ты можешь часами распространяться, а сам присягу нарушаешь. Как это называется?
— Я... я чтобы по учебному нарушителю случайно не вмазать... и не все заменил, а только самые первые...
— А вдруг настоящий враг? Матерый? Так и поперся бы на него безоружный? И сам бы погиб, и нарушителя упустил.
Советская граница охраняется надежно. Настоящий нарушитель— птица такая редкая, что его впору бы занести в «Красную книгу». Как встрепенулся бы, как взвился бы ефрейтор Романенко, если б узнал, что чуть ли не в сотне шагов от него целых два «настоящих врага» продолжают, перебравшись за первое заграждение, торопливо преодолевать колючую проволоку следующего! Марк сверху донизу разорвал рукав одолженной ему другом синей куртки, плащ на Иване тоже висел клочьями, но уже рукой им было подать до бешеной, вспухшей от осенних дождей пограничной реки. Однако и сигнализацию они, разумеется, задели. Заставу поднимали в ружье. Молодые солдаты бойко разбирали из пирамиды свои автоматы в полной уверенности, впрочем, что сирена тревоги ревет по милости очередного кабана или лисы.
— Я не знаю, — промямлил обескураженный рядовой, — я считаю. Бог дает человеку жизнь, и другой человек не имеет права ее отбирать.
— Гуманист сраный! — засмеялся Романенко. — Это у человека жизнь отбирать нельзя, а у бешеной собаки — как? Дай таким, как ты, волю, тут бы турки давно всех армян перерезали.