— Я тут не судья,—весело сказал Марк,—но, знаешь, есть один замечательный русский поэт Александр Галич, так он считает, что Христос учил не столько обыкновенному милосердию, сколько жалости к поверженному врагу. Так что мотай на ус. Ах, Петька, а я-то думал, ты уже и сам в сержантах! Отец так тебя нахваливал... и майор ваш, говорил, не в претензии...
— Майор-то как раз меня выручал. Мы с ним даже о вере разговаривали. А Евгению Петровичу, конечно, я не мог всего писать. У него своих забот много, его беречь нужно. Как он там в Москве?
— Все по-старому.
— А Андрей Евгеньевич?
— Вот у него плохо, — отвечал Марк с неожиданной откровенностью.—Он написал книгу, ее напечатали за рубежом, и ему теперь грозят крупные неприятности.
— Зачем же за рубежом?—всплеснул руками рядовой Скворцов.
— Больше негде было.
— Ох! Зачем же ему было в политику лезть? Это ведь политика, да?
— Она самая, — скривился Марк.
— Пусть из Москвы уедет на время. Пока все не успокоится.
— Он и так уехал.
— Нет, пускай в Шепетовку едет, к моим старикам. Там его ни за что не отыщут. Я им напишу, хотите?—загорелся он.—Да они для сына Евгения Петровича все сделают, они же его проповеди специально приезжали слушать... И накормят, и напоят, и работу найдут без прописки... Пусть живет... Хотите?
— Спасибо, милый. Может быть, и пригодится. Теперь послушай, ты ведь не куришь и не пьешь?
— Не курю и не пью! — засмеялся Петя.
— А как насчет кофе и мороженого?
— Это с удовольствием, Марк Евгеньевич.
— Брось ты это дурацкое обращение, ладно? Зови меня просто Марк. Сейчас моя подруга подойдет...
— Света?
Марк прикусил язык. Черт знает, какие понятия о морали у этого симпатичного, но все-таки полусумасшедшего паренька.
— Нет. Я же в командировке от Конторы. Одна моя американка просила ее отвести в художественный салон.
Тут заерзал на скамейке Петя, посматривая на разгуливающий вокруг фонтана военный патруль—младшего лейтенанта и двух солдат.
— Тьфу,—сообразил Марк,—извини. Ты иди потихонечку вниз по этой улице и на первым же перекрестке нас подожди.
«Одна из американок» появилась почти сразу, на ходу отшивая какого-то настырного молодого человека, окончательно испарившегося лишь при виде ожидающего барышню кавалера. Перепуганный Петя — историю его Марк пересказал по дороге—исправно томился на углу, но с первыми звуками голоса Клэр мгновенно успокоился.
— Вы совсем как русская, — заявил он, выбирая из алюминиевой вазочки крошечную порцию мороженого,—не отличишь.
— Я и есть русская. — Клэр улыбнулась.
— Зачем же вы меня разыгрывали, Марк Евгеньевич?
— В Америке всех наций понемногу.
— А вы тут с делегацией?—любопытствовал Петя.
— Нет-нет,—сказал Марк, увидав, что Клэр не понимает вопроса.—Ни с какой не с делегацией. Просто приехала посмотреть.
— Посмотреть?
— Ну да,—терпеливо пояснял Марк,—человек хочет поехать в отпуск. Может отдыхать у себя дома, В Америке, а может купить путевку или даже без путевки отправиться куда душе угодно. В Турцию, в Египет, в Советский Союз.
С неудовольствием поджав губы, Клэр встала и заспешила в гостиницу, пообещав вернуться через десять минут.
— Она совсем, как мы,— удивлялся Петя.
— А ты полагал, американцы о четырех ногах и двух головах?
— Откуда же мне знать, Марк Евгеньевич! Читаешь газеты, слушаешь радио — империализм, эксплуатация, безработица. Она, наверное, капиталистка?
Марк покачал головой. Входившая на террасу Клэр спугнула воробья, который боязливо подскакивал на краю стола, примериваясь к забытой хлебной корочке.
— Вы не откажетесь взять у меня это?—сказала она с неожиданно усилившимся акцентом.—Это моя собственная... подарок от мамы, еще лет двадцать назад... Тут, правда, только Новый завет, но я подумала...
Марк даже поразился той жадности, с которой Петька схватил протянутый пакет и разорвал обертку. Раскрыл порядком зачитанную книгу на одном месте, на другом, погладил, перелистал, забыв поблагодарить Клэр.
— Вот это да!—сказал он наконец-—Бывает же! Я бы попросил родных, но у них на всю общину всего три, да и расстраивать их не хотел, а пропавшую мне Евгений Петрович подарил, я же не могу к нему снова...
Растаяли в помятых вазочках остатки провинциального мороженого, припахивающего кипяченым молоком, кончилось кислое армянское вино в стакане у Марка, и Петька, прижимая к груди драгоценный подарок, все чаще поглядывал на часы над верандой.