Мерзнущие американцы растянулись по летному полю, несчастная Хэлен оставив далеко позади,—позавчера она повредила ногу и теперь прихрамывая, опиралась на вишневую палку. Он кинул ей на ходу какую-то ободряющую фразу, пустился бегом и, наконец, нагнал грустного Рувима и всхлипывающую Сару.
— Видите,—сказал он почти радостно,—как все хорошо. И повидались, и удостоверились, что все в порядке. Заодно и по стране покатались. Племянники понравились?
— Чудные,—сказал Коган,—старшему уже двадцать. Нам так не хватило времени, Марк! Шутка ли, столько лет в разлуке! — Мы точно не могли задержаться в Ташкенте?—спросила Сара. — К сожалению, к сожалению, нет. Лето, гостиницы переполнены. Билетов на самолет, чтобы присоединиться к нам попозже, не достать. — Мойша приглашал остановиться у них. — А это невозможно по другим причинам.
По-прежнему ежась от ночного холода, они подошли к самолету, к желтым масляным огням иллюминаторов и почти вертикальной лесенке трапа. Небо на горизонте серело и розовело, завтра снова жаркий день, раскаленные улицы, жажда, глинобитные стены и синие изразцы Самарканда.
— Не беда,—добавил он, чтобы смягчить свою резкость,—вы в любой момент сможете приехать снова.
— Две с половиной тысячи долларов, —сказал Коган.
— Две тысячи шестьсот семьдесят, — поправила его жена
— А знаете, Моисей мог бы переехать в Штаты. Для евреев в наши времена это не так невозможно. Пришлите ему вызов—только лучше не от вас, а от фиктивного лица, из Израиля,—-и через какой-нибудь год он уже почти наверняка...
Марк вовремя осекся. Какой уж там год, с первым-то допуском, даже с нынешним вторым! Пять лет в лучшем случае, а то и вовсе не выпустят. Впрочем, Сара тут же его успокоила.
— Он не хочет,—сказала она.—Говорит, в его годы поздно сниматься с насиженного места. А в гости к нам на месяц-другой могли бы его пустить?
— Может быть,—соврал Марк,—почему бы и нет? Пошлите ему приглашение, а там посмотрим, уладится как-нибудь...
Он остановился, по очереди пропуская своих американцев в самолет. Из вежливости пришлось пойти навстречу Хэлен и подать ей руку.
— Хорошо, что вы только подвернули ногу, а не сломали ее,—балагурил Марк,—палку достать легко, а с красивыми костылями была бы проблема. И хорошо, что ногу, а не руку,—завтра на базаре нас ожидает настоящий узбекский плов, не чета московскому, и есть его полагается пальцами, так что...
Говори что угодно, Марк,—пробурчала она,—мне все-таки многое не нравится в этом путешествии.
— Неужели обслуживание? — Марк поднял брови.
— Против обслуживания я ничего не имею, я не буржуйка, как некоторые. Я понимаю, у вас кипят великие стройки материально-технической базы коммунизма, автомобильные заводы, миролюбивая космическая промышленность, вы не можете впустую тратить средства на обслуживание избалованных иностранцев. Мне не нравится твое поведение, Марк.
— И что же, простите, вам не по душе в моем поведении?
—Очень многое. И прежде всего твои шуточки с немецким языком. И твое дружелюбие с этими еврейскими сионистами и типичной мелкой буржуазией Коганами. Ты забыл, что они, как и этот циник Гордон и его легкомысленная жена, они все пьют кровь из трудовых масс Америки?..
— Простите, не вы ли только что с ними вместе выпивали?
— Я — другое дело. И не слишком ли ты увлекся этой...
— Хэлен, дорогая,—поспешно перебил он,—я забочусь только о пользе для Конторы. Вы зря мне не верите. И вообще,—добавил он по-русски,—шла бы ты в задницу, старая дура!