— Вот и все, подумала я и отвечать ему не стала. А три недели тому назад он зашел, пока Билл был на работе. Полчаса просидел. Говорили мы мало, и Максим вокруг бегал, да и Феликс всегда был молчаливый. А потом обратно позвал. Я чуть с ума не сошла. И тут вспомнила про отцовскую путевку, помчалась в консульство, за день до отлета визу получила—и вот, как видишь...
— Не прошло?
— Теперь прошло. Совсем.
— Почему ты сразу после письма не отправилась к нему?
— Не переоценивай меня, Марк. Что мне было делить с этими бандитами? Да он меня и не приглашал. Я взамен взяла да и вышла замуж. Ну что ты так смотришь? Я обыкновенная женщина, я жить хочу, я смерти боюсь. Ты думаешь, мне не снятся страшные сны?
— Все-таки я не смогу без тебя,—невпопад сказал Марк.
— Давай не будем об этом!—взмолилась она.—Ради Христа не будем, пожалей меня, мне не легче твоего...
— Скоро наши вернутся с экскурсии,—тупо промолвил он.
— Ну и пусть, а мы от них сбежим. Слушай, там за дверью какая-то молодая женщина на нас смотрит.
Обернувшись к стеклянным дверям, он вздрогнул.
— Наталья?
Она. В дешевеньком, хорошо Марку знакомом розовом плаще, подурневшая, с заметно обозначившимся животом. Подошла молча, на неловкий поцелуй в щеку только пожала плечами.
— Как тебя в гостиницу пустили—здесь же сплошные иностранцы! И кого ты ждала?
— Тебя.
— А откуда ты узнала, что я здесь?
— Иван утром звонил. Сказал маршрут твоей группы, фирму. Я набралась смелости, позвонила в Контору. Полчаса у твоих дверей проторчала, потом меня дежурная сюда отправила. Кто это с тобой?
— Любимая женщина,—сказал Марк серьезно.
— А-а. Что ж, страшно за тебя рада. Правда.
— И только-то?—К нему на мгновение вернулось легкое настроение.—Дай-ка я вас познакомлю. Можем все вместе посидеть. Время у тебя есть?
Времени у Наталья не было вовсе, дома беспокоился Алик, порывавшийся пойти вместо нее, но поговорить им надо обязательно, срочно, и не в гостинице, а на воздухе, и если его любимой женщине можно доверять— что ж, она не помешает, а может, и полезной окажется.
На скамейке в глухом ленинградском дворе-колодце с первых слов выяснилось то, чего следовало ожидать и что все-таки казалось Марку невозможным.
«Мы сидели в самаркандском валютном баре,—соображал он невесть зачем,—играли «Уральскую рябинушку», и Гордон все удивлялся, откуда там американские сигареты, если в местной «Березке» их нет...»
Он рассчитал верно. Именно в тот час, когда он растолковывал мистеру Файфу, а заодно и чете Митчеллов устройство зубоврачебной системы в СССР, в Друскининкай прибыл на электричке из Вильнюса молодой лейтенант, незадолго до того прилетевший из Москвы. Сквозь густой, пахучий сосновый бор он бодрым спортивным шагом дошел от вокзала до города, отметил командировку в районном отделении КГБ, определился в гостиницу, отобедал в ресторане «Неман» и не преминул перед сном пропустить стаканчик фирменной горькой настойки. Наутро, захватив медлительного сержанта-литовца, он отправился на машине в деревню Лишкява, в кармане имея подписанный прокурором ордер на арест Баевского Андрея Евгеньевича, 1946 года рождения. Означенный Баевский был невооружен, сопротивления при аресте не оказал и вообще вел себя хладнокровно — в отличие от хозяйки, которая, видимо не зная, что имеет дело с государственным преступником, плакала, убивалась и кричала, что «Андреюс» и мухи не обидит. К чести сотрудников госбезопасности, они позволили арестованному доесть свою картошку с грибами, стывшую на кухонном столе. В будке все это время заливался истерическим лаем дворовый пес. В тот же день Баевский был самолетом препровожден в Москву и после краткого допроса определен в одиночную камеру Лефортовской тюрьмы. Позже выяснилось, что, едва завидев двоих незнакомцев в штатском, он успел сунуть хозяйке заранее написанный текст телеграммы для Ивана.