— Тогда же, когда и я,—поскучнел Ефим Семенович,—по окончании предварительного следствия.
— То есть когда?
— Разве от меня это зависит, товарищи вы мои? По закону срок — два месяца. Бывает, и до года доходит. Тут уж все зависит от подследственного. Любишь кататься—люби и саночки возить, да!
Было, было в жовиальном адвокате нечто от тех врачей, что в разговорах с умирающими продолжают неумеренно употреблять местоимение «мы» и уменьшительные суффиксы. Однако репутация у него была самая благоприятная. Двум его подзащитным из диссидентов вдруг дали неожиданно мягкие сроки, третьего и вовсе отпустили с условным приговором. Правда, во всех помянутых случаях подзащитные искренно каялись на суде и разве что не били себя в грудь кулаками.
— Но не беспокойтесь так, не нервничайте.—Он одарил отца и сына ласковым лучащимся взором. — Время предварительного заключения так или иначе засчитывается в срок. К тому же, — он понизил голос, — чем позже суд, тем больше у меня шансов, ну, вы понимаете... А вдруг выгорит, возжелают обойтись без шума, и обойдется все покаянным письмецом... или пойдет вообще безо всяких романов, знаете как, хулиганство там, тунеядство, мелкая спекуляция... Вон Глузман с Лобановым как дешево отделались—сказка!
— Вы всерьез, Ефим Семенович?
— О-хо-хо, молодой человек! Вы не отдаете себе отчета, что могли этим голубчикам, пардон, впаять? Создание организации, направленной на свержение существующего строя,—-не желаете? Десять лет строгого режима плюс пять ссылки—не хотите? А так они отсидят свое, может, и московскую прописку обратно получат, а то и под амнистию подпадут. Еще вопросы?
Тут выяснилось, что даже по окончании следствия ни Евгению Петровичу, ни Марку не полагалось никаких свиданий с обвиняемым, ибо в глазах закона они вовсе не были никакими родственниками ему. Постояв в очередной театральной позе, на сей раз—обхватив ручками голову, адвокат обещал «похлопотать» и «об стенку расшибиться». На том и расстались. Отец заторопился в церковь, Марк—на Киевский вокзал.
Сошли наконец бессовестно матерившиеся солдаты. Поезд пустел, и Марк вернулся в вагон. Свете наскучил ее французский роман, и от прикосновения ее руки Марк вздрогнул. Сжигать корабли опасно, не сжигать, быть может, куда мучительней.
— Очень боишься? Право слово, отец совсем не такой зверь.
— Зря ты ему сказала про наше родство.
— Наверно. Но у меня тоже есть нервы. Он мне железно дал слово повременить со статьей—и вдруг эта идиотская газета. Я ему сгоряча все и выложила. Не мог, говорю, ради жениха единственной дочери постараться, раз в жизни... Но послушай, ведь твоей-то вины во всей этой истории совсем нет, правда?
— Правда. Ты захватила сумку? Нам на следующей. Как бы дождя не было.
— Будем надеяться.
Ползли по небу темные серью тучи, холодный ветер обещал скверную ночь. И сияли в наступающей тьме начищенные медные купола церквушки, отчаянно шумела кладбищенская листва, черным огнем горели в ней перезрелые вишни, еще не расклеванные воробьями.
— Пожалуйста, Марк, не расстраивайся так. Я тоже по-своему люблю Андрея, я понимаю, что дела плохи, но ведь не конец же света. Надо и о себе подумать. А у нас может все остаться по-старому. Ну, отложим свадьбу, что изменится? Приглашения я еще не начинала рассылать, жить будешь по-прежнему у меня, и в Сочи поедем, как хотели. Что отец? Он другого поколения, ты тоже должен войти в его положение...
Раскрасневшаяся Света тараторила нервно и быстро, не без нотки извечного женского оптимизма.
— Ты такой странный вернулся из этой командировки.—Она заглянула Марку в окаменевшее лицо.—И у меня идея... Давай я тебя полечу. Погоди, не кидайся, я не о лекарствах вовсе. Мне Соня достала тибетские травы... даже женьшень, кажется...
— Отстань!—буркнул Марк.—Обойдусь. Ты чего от меня хочешь? Твой папаша, можно сказать, засадил в тюрьму моего любимого брата, и я же теперь должен тащиться к нему на поклон! Благодарю, мол, сердечно, многоуважаемый Сергей Георгиевич, удружили по-родственному, век буду за вас Бога молить...
— Не трожь моего отца!—оскорбилась Света.—Ты забываешься, Марк! Интересная ты личность! Как приезжать на дачу по выходным, коньячок попивать, как жить у меня на квартире на его же деньги, как на свадьбу с него брать, подарки заказывать — ты тут как тут, а как наступает время расхлебывать кашу, заваренную твоим замечательным братцем, — у тебя, видите ли, принципы появляются! Хорош гусь!
— Ты как со мной разговариваешь?
— А как еще прикажешь?
Марк промолчал.
— Ты вообще мне исподтишка хамишь с самого возвращения. Ты думаешь, я железная? Ты не представляешь, какой хипеж подымется в Союзе, если узнают, что ты брат того самого Баевского? Ты не понимаешь, в какое идиотское положение он поставил не только отца, но и нас с тобою.