В коридоре зазвонил телефон. Мать дернулась было на звук, но тут же сникла, повесила голову. Валентина Васильевна, отставив тарелку, прошаркала в коридор и заговорила с невидимым собеседником:
— Захар Петрович? Здравствуйте, дорогой! Из совета ветеранов? А что такое?
Лара вздохнула и с тоской уставилась в окно. Старые связи за время отсутствия растерялись, новых она пока не завела, и мать откровенно скучала без обычной свиты поклонников. Забывала даже завивать локоны и подводить глаза.
Алеша поднялся из-за стола, буркнул «Спасибо!» и хотел было уйти из кухни, но Леня остановил его.
— Послушай, — вкрадчиво начал брат, — Леш, я все понимаю… Но ты должен вернуться в зал. Времени до чемпионата почти не осталось, надо срочно оттачивать программу, иначе…
— Иначе что? — коротко спросил вдруг Алеша.
Леня, довольный тем, что брат наконец-то не проигнорировал его слова, пошел на контакт, принялся горячо убеждать:
— Ну как что? Как будто сам не знаешь! Не успеешь как следует подготовиться, провалишь выступление…
— И что? — все так же, не глядя, переспросил Алеша.
— Медаль не получишь, из сборной вылетишь, — развел руками Леонид.
— А если мне на это наплевать? — Алеша облокотился спиной о дверной косяк, скрестил на груди руки.
Леонид начал заводиться. Да сколько можно разводить тут мордовские страдания, в конце концов. Ну кинула девка, и что с того? Не мальчик уже, должен понимать, что в этой жизни главное, а что второстепенное. Выиграет чемпионат, и девки сами на шею вешаться будут, да еще и в сто раз лучше этой блеклой Веры.
— Это несерьезно, — поморщился Леонид. — Ты говоришь как мальчишка, подросток. Что значит наплевать? Это дело твоей жизни.
— Да нет, я как раз серьезно, — возразил Алеша и вдруг усмехнулся как-то нехорошо, неприятно. — Кто сказал, что это дело моей жизни? Это ты так решил?
От неожиданного напора Леня растерялся.
— Но ты же всегда мечтал… Старался, работал…
— Это ты всегда мечтал, — покачал головой Алеша, пристально глядя на брата. — Это ты мечтал, чтобы я сделал то, что не получилось у тебя. Это ты заставлял меня работать, стараться, отбрасывать все, что могло бы помешать спорту… А я больше этого не хочу! Я должен сам разобраться во всем, сам найти дело своей жизни. Мое, а не то, которое ты для меня выбрал!
— Ты что, сдурел? — в ужасе закричал Леня.
Вот сейчас, в это мгновение, ему стало по-настоящему страшно. До сих пор все это была чепуха, мелкие заботы, пустые опасения. Только сейчас он физически почувствовал, как брат отдаляется от него, уходит. И это было нестерпимо больно, словно у него с мясом вырывали часть его самого. Этого не может быть! Ведь они братья, они всегда вместе.
— Ты больной? — не владея собой, выкрикнул Макеев. Он подскочил из-за стола, метнулся к Алеше и постучал костяшками пальцев по его лбу. — И это ты заявляешь мне, своему тренеру, накануне чемпионата? Да я тебя… А ну бегом на тренировку, я кому сказал?
Каменно-спокойное, невозмутимое лицо брата словно расплывалось перед ним. Он почти с ненавистью вглядывался в эти правильные черты лица, в эти мальчишеские сурово сжатые губы, в сделавшиеся вдруг чужими голубые глаза. Хотелось одновременно избить его, искалечить, что угодно, лишь бы выбить всю эту дурь, и в то же время прижать к груди, обнять крепко, до боли. Господи, а мальчишка ведь даже не представляет, что сейчас творится в душе у старшего брата, как трещит и рушится любовно выстроенный мирок.
Алеша уперся рукой в плечо брата, надавил, заставляя Макеева отступить.
— Леня, с тобой очень тяжело, — все так же невозмутимо объяснил он. — Ты давишь, ты дышать не даешь. Я только теперь это понял. Извини, но это все. В спорт я не вернусь.