Свиное ухо посмотрел на меня со значением:
— Ежели постель перестелить, милорд, то, да, Энн годна, а ежели постель погреть, то удовольствия не будет, больно хворая от родоразрешения. Я бы, коли позволите, положил к вам рыжую Мэри, милорд. Мэри уж так сочна…
— Ступай да позови, кого сказано. Сам разберусь.
— Оно, конечно, разберетесь, — Симс кашлянул, — только мой вам совет, милорд Джон. Взяли бы вы пару парней покрепче себе в услужение, с одним монахом в безопасности не будешь. Ну, вот хоть Гилли моего, или еще кого скажете — я подберу. Людишек-то лихих здесь достаточно, в Долине. Век себе не прощу, коли с вами, как с мастером Патриком, что случится… тут вам не Хейлс.
58
Книги принесли после ужина, когда каминная труба, раскалившись, уже исправно вытягивала торфяной дым. Как устроился Уилл, я не вникал, а себе велел натащить овечьих шкур на пол близ постели, чтоб по холодному не ступать. Воняли те шкуры изрядно, но запах слегка перебивал торфяной смрад камина. Вообще Караульня в целом пахла очень остро, мягко говоря — пряно: запахи пота человечьего и лошадного, смешанные в закрытом пространстве с ароматами торфяного дыма, мочи, кухонного варева, запахи дубленой кожи и выделанной овчины, запахи пороха, прогорклого сала и сала, сжигаемого в плошке с фитилем на столе. Тут действительно был не Хейлс! За аромат пчелиного воска в свече я тогда все бы отдал… Раскрыл книгу, разлепил слежавшиеся от сырости листы. «Старому» Роберту случилось всего только тридцать семь, прежде чем арбалетный болт пробил ему голову. Почерк у покойника корявый, но доступный для понимания, и записи он вел регулярно. В первых же страницах, узнал я знакомую руку в счетах на расход по ремонту кровли — и пролистнул. Все, что касалось этого человека, хотелось скорей забыть, но стереть уже не удастся. Впрочем, при первом Босуэлле хоть было понятно и прозрачно — и сколько шерсти взяли с овец, и сколько овец добыли, и сколько болтов и крови стоили те овцы. При Адаме — точней, под началом дяди Крейгса — тоже не баловали. Затем — вот оно — лето тысяча пятьсот тринадцатого, когда все еще были живы…
Вроде бы всё было как надо.
И в то же время явно что-то было не так.
Чего-то здесь не хватало.
Мои размышления прервал стук отворенной двери. Энн шмыгнула внутрь, как мышонок, да вместо поклона сразу кинулась на колени, не успел я и слова сказать:
— Спасибо вам, милорд епископ Джон, благослови вас Бог!
И ну опять целовать мне руку!
— Меня? Да за что же?
— Симс меня не тронул, после того как вашего-то лекаря приставили к мастеру Хейлсу. Не отдал никому, дай вам Бог здоровьичка!
— Господь вразумил.
— Нет, они решили, что я ваша женщина.
Я поднял бровь, но ничего не сказал. Я держал целибат около года, а в шестнадцать, да уже испробовав плоть — то еще испытание, доложу я вам. Совершенно ни к чему мне было об этом напоминать. Но после этих слов впервые рассмотрел ее не как предмет обстановки, а как женщину, хотя женщину еще было поди-найди в том заморыше. Рыжие патлы, сбитые в колтун под чепцом, светлые глаза, руки обветренные и красные от работы с водой да на открытом воздухе. И едва не шатается от послеродовой слабости, хотя больше месяца, говорит, прошло. И в блеклых глазах, когда они не опущены долу и не обязаны господину покорным взглядом, порой сквозит лютая тоска по утраченному ребенку. Почему оказалась она в Караульне в положении зависимом и бесправном? Чья дочь, чья вдова? Лет семнадцати, не больше. Женщин в Караульне было не более пятой части общего населения, и всё зрелые бабы, жены, редко и вдовы рейдеров, каждая при своем, крепко сбитые, молчаливые, выносливые кобылки. Пристойные! Были и те, кто силком или по доброй воле избирал себе иной путь, приятный для холостых рейдеров, да и женатые теми девками не брезговали тоже. Эти и замуж выходили, коли свезет, но большей частью их убивали — излишней пылкостью, от ревности, или они умирали в родах и женской хворью. Верно, и Энни — дитя такой вот пустячной, языческой связи жителей здешних болот и холмов.
— Встань.
Она поднялась, готовая к услугам. Но затем я сказал странное, даже для себя:
— Есть хочешь?
Ибо по тому взгляду, что кинула Энни на остатки ужина на моем столе, понял, что если чего она и хочет сейчас, так точно уж не мужчины. Меня же с этой стороны она тоже не привлекала вовсе.
— Садись поешь, а потом… — она нерешительно взялась за корсаж платья. — А потом говори.
Женщина, слабое создание Господне, всегда оказывается в постели той, кто снизу. У мужчины, если он мужчина, есть выбор, где быть, у женщины — нет. Однако пока мужчина осуществляет право верхнего, женщине доступно право слушать и слышать — право не меньшее, но куда более опасное, нежели все права удоносцев. Поэтому столько мощи, хотя и столько слабости, в каждой Еве — мощи темной, тяжелой. Если хочешь узнать подноготную любого места, любого человека — говори с его женщиной.