— Хепберны, вы в уме ли вообще? Почему меня тут держат битые четверть часа, как рыбу, сдохшую в садке? Если хотите жить в Долине долго, следует знать соседей в лицо…
— И любить? — с сомнением осведомился спустившийся тем временем к воротам Уилл.
— Любить не обязательно, а знать надо, — отрезал пришелец.
— А ты, собственно, кто?
— Уолтер.
— Ну, доброго дня, Уолтер. А дальше?
— Скотт. Уолтер Скотт.
Он сказал это так, что словно следом за представлением всем присутствующим надлежало бухнуться на колени, но Уилла таким было не пронять. Уильям Хепберн только кивнул:
— Добро пожаловать, Уолтер.
— Вот так-то лучше.
Позже я узнал, что после того, как выжил на Флоддене, он всегда подходит к раздаче.
Его рыжие кудри тлели солнечным лучом под боннетом даже в полумраке решетчатой западни Хермитейджа — ему на вид было чуть за двадцать, и он был опасен, опаснее большинства в Средней Марке, и по власти — лорд Бранксхольм, и по нраву, и по нутру. Половина крови Керров текла в его жилах, и никто не сказал бы, что спокойная половина. То был Грешник Уот. Еще его звали Злобный Уот и Уот Вне-Закона, несмотря на юные лета. Маленький, гибкий, худой, жилистый, в точности подобный мне по фигуре. Лязгнули цепи, по жесту Уилла ближняя к нам решетка пошла вверх. Уот просочился внутрь, ступил под свод Караульни, окинув ее стены взглядом — с тем удовлетворением, с каким смотрят, когда приценяются к своему:
— Да ребят моих пустите погреться, любезные хозяева… нынче ветрено, а там их немного, дюжина-другая разве наберется, не потесним… Ну, что тут у вас случилось?
Довольно странно было бы выбалтывать семейные дела этому доброхоту с холодными глазами. И совершенно неясно пока, зачем он прибыл. Однако гость тут же с подчеркнутым простодушием раскрыл карты:
— Эндрю Керр, сын Средней марки покойного хранителя, мне сродни. Я от него, и наслышан, что в Хермитейдже не всё слава Богу. Дай, думаю, загляну, чай, не вовсе чужие — соседи. Может, чем смогу быть полезен вам… в этих краях.
— Чем именно? — прямо спросил Уилл, осматривая гостя с ног до головы. И замедлился глазами на крупной плечевой броши, и по той мелочи, что поменялась в его лице, я понял — он узнал эту брошь.
— Чем — пойму, когда узнаю, в чем дело. Каждый второй рейдер в Долине болтает, что у вас уже с неделю неладно. А вы смотрите тут на меня, как баран на колотушку в базарный день. Неладно с…? — подсказал бес Уолтер.
В конце концов, он это наверняка уже знал от тех рейдеров, ни к чему таиться. И я кивнул:
— Неладно с мастером Хейлсом. Ранен.
— Надо же. А мне сказали, он уже умер.
Обыгрывать на полшага вперед, держать лицо — всё то, что, как мне говорили впоследствии, я умел — всему я учился здесь, в Хермитейдже.
— Господь милосерд, — отвечал я с таким весом, словно Господь таки стоял у меня за спиной на подхвате с булавой в руке, а коли не Он сам, так святой Андрей.
Уолтер цепко взглянул на меня и улыбнулся. У кого другого, я слышал, от этой его улыбочки мороз по спине шел, но мне после первого графа Босуэлла было привычно, даже и не прохладно.
— В холл пожалуйте, — пригласил Уилл, вспомнив наконец о приличиях. — Сэр Уолтер…
Он совершенно точно был наслышан о нашем госте, а мне приходилось схватывать на лету. Нигде я не говорил в тот год так много, как в Лиддесдейле. И то были отнюдь не рыцарские — рейдерские разговоры. Мне пришлось учить эту манеру речи как новый язык — и новый язык тоже. Здесь говорили на смеси западного гэльского, шотландского, английского с добавлением местных воровских словечек. И долгие паузы, и многозначительные длинноты, и полуулыбки, от которых в глазах не появляется тепла. Неверно оброненное слово здесь могло стать источником кровной вражды на три поколения вперед. И никто, решительно никто не давал скидок на юность. Достаточно высок, чтоб сидеть в седле галлоуэя — уже мужчина, и отвечаешь за то, что сказал. Да, разговор с Уотом многому научил меня.
63
И не только сам разговор. Злобный Уот до самой смерти своей оставался средоточием рейдерства Долины — и в добром, и в злом — кровная вражда родила его, вскормила и погубила, и он был плоть от плоти этих земель. В один миг мне показали, каков тут настоящий мужчина… Я смотрел и завидовал. Та четвертая часть души, оставшаяся некрещеной, откликалась на него всем телом — на запах власти, на суть повиновения, на проникновенное, справедливое, скорое возмездие, которое исходило от каждого его жеста, слова, взгляда. Сэр Уолтер Скотт Бранксхольм-Бокле был прирожденный вождь смолоду, и звериный морок вожака наводил он на людей. Его собственные ребята протекли в Караульню тишком следом за ним и сейчас вместо людской оставались при своем лэрде в холле, не бросаясь в глаза, греясь у камина, но далеко от главаря не отходя… захоти мы взять его, каким-либо образом повредить, трудненько нам бы пришлось! И повелевал он ими невнятно, неявно — жестом, взглядом, запахом почти, как матерый волк в стае. И повиновение их было бесприкословно. И даже наши, местные сучьи дети принялись стелиться перед ним так, что нам с Уиллом оставалось только переглядываться.