— Гость в дом — и добро в дом? — глядя ему в спину, молвил Глендиннинг, старые глаза его смеялись. — Но если вот такой гость вон из дому, так надо следить за добром, как бы не прирастило ноги и не дало дёру вослед… Милорд, могу предложить потаж и горячий эль с дороги, разносолов не обещаю. По вам видно, что нездешний в наших краях… верно ли?
— Верно. Век бы не видал ваших краев, да нужда заставила.
— Еще пообыкнете. Пройдемте под крышу-то, холодает…
Глендиннинг был честный малый — насколько возможно для рейдера — без того двойного дна, что поблескивало в Уолтере Скотте. Нет, ссоры с моим братом Патриком не имел — чего делить-то? Да, Скупец захаживает, со Скупцом он тоже не ссорится. Да, далековато здесь для Скупца, но алчность не знает броду. Люди Скупца скрадывают галлоуэев чисто и часто, ничего не поделаешь. И на их подковах крест, верно. Гонят потом краденых коней на скачки в Хауик и в Джедбург, там сговариваются о цене, там и по рукам ударяют. И дружков у них в наших краях множество. Нет, не обязательно сперва перейти дорожку Скупцу, чтоб получить дагу под ребро, он и вообще на такие подарочки тароват. Нет, лезть на Лохвуда не советовал бы, или вам жизнь не дорога? Ах, трое вас, потому и не дорога покуда… бывает, дело молодое. Наконец Долговязый поднялся и пожелал мне доброй ночи.
На ночлег Глендинниг устроил меня в башне, а моих ребят отправил на сенник во дворе, побурчав что-то про дурковатых жеребцов. Неуютно было засыпать в крохотной конурке пилтауэра — положим, из самых лучших конурок, в такой обитал и хозяин — хотя и чистой, и протопленной от жаровни, и от каминной трубы, шедшей снизу вверх вдоль северной стены башни. Неуютно, ибо несмотря на россказни Глендиннинга и угрозу Скотта, никто бы не поручился мне, что, заснув здесь, я не проснусь уже в раю — или где там оказываются Хепберны, право, я не расположен льстить себе про Царствие Небесное. Короче, поворочавшись с полчаса, я толкнул Тома Тупицу от двери, нырнул в шахту лестницы и вывалился на двор, где и отошел подалее — отлить. Когда же вернулся к двери в башню, какая-то тень при моем приближении шмыгнула в сторону амбара. Всю ночь я толком не сомкнул глаз. Но опрометчивым поступком было не то, что я беспечно разгуливал по чужому двору в одиночку во тьме, а то, что поставил Гилли Литтла сторожить дверь моей комнаты.
66
Поутру не досчитались в отряде Тупицы. Он был, оказывается, отправлен Гилбертом к дяде с новостями — мера, на мой вкус, излишняя. Седлали рано по местным меркам, я безбожно зевал, отказавшись от завтрака — настоящий мужчина не завтракает, но в силах смирять плоть до обеда, как говаривал отец Джейми, хотя речь у него шла не именно про настоящих мужчин — приняв от Долговязого суму с провизией на дорожку. Гилберт пропадал у кухарок, сгинув под предлогом выгнать оттуда пригревшихся за ночь ребяток. Я помянул было царя Давида и всю кротость его, ухватившись за луку седла, как кто-то неуверенно окликнул меня «милордом Хепберном». Оглядываюсь — а там давешний закопченный кузнец, озирается по сторонам.
— Милорд, а милорд… коли вы нашему лэрду гость, я скажу, конечно. Да вы бы и сами могли спросить того парня, что давеча стоял за вашим левым плечом, рослый такой. Он как раз приходил ко мне третьего дня, да с тем рыжим, что был на хромой кобыле.
А у меня он сидел в карауле ночь… Хороша сторонка, тут и от своих, чую, легко не проснешься. С иной стороны, мало ли в Лиддесдейле рыжих всадников на хромых кобылах? Примерно каждый второй.
— Ты вот что, не говори никому об этом. Проболтаешься — сам убью, да еще и похороню без отпевания.
— Это само собой, — откликнулся он, словно угрозы такого сорта в обмен на помощь в Долине дело самое привычное. — Разве ж не понимаю я…
Но, видимо, все-таки не понял.
Обедать предполагали на полдороге, после полудня, хотя в тумане, наползшем от Эска, полудня не разберешь. Нынче было слякотно, холодно и промозгло, весна, словно больная лисица, уползла в нору по ту сторону холма… да еще с бессонной ночи в седле укачивало, как младенца. Ребятки дорогой молчали, песен не пели, вяло свисали с древков джеддартов вымпелы Белой лошади, словно не только языки прилипли к гортани в этом тумане, но и члены все сковало сонной травой. Рассеянно отметил я, что проезжаем той же низиной, где Патрик столь неудачно встретился с людьми Скупца: тишина кругом была вязкой, гнетущей, поглощающей звуки. Удивительно тихое было место.