Ах, вот как! Смерть не переменит бешеного кобеля Патрика Хепберна. Но нутром я знал и другое — он боится, смертельно боится той, чей призрак увидал за моим плечом, сестры моей смерти. Он заворочался на постели в припадке лихорадочного беспокойства, обычно случающегося с отходящими, равняющего их на миг в оживлении с выздоравливающими. Но молчал, так и молчал — слова не шли. Он явно не знал, с чего начать. Не так давно ведь он исповедовался отцу Брайану, зачем же ему нужен я? Было что-то еще, что он не хотел тянуть за собой в чистилище?
— Чего ты хочешь? Причастия?
— Не знаю, — буркнул он. — Тебе видней, что я должен хотеть. Я-то первый раз помираю.
Братская исповедь у Хепбернов — отдельный жанр. Но тогда нам пришлось изобретать его впервые.
— Ты что-то хотел мне сказать?
— Да… Нет! Не тебе, а… Вот же черт!
— Превосходное начало исповеди, брат мой — поминать нечистого.
— Да пошел ты!..
Как же его корежило, болезного, любо-дорого посмотреть. Но если не нажать, он тут будет до Пасхи шипеть и плеваться ядом, пока от него и не сдохнет — лишь бы не передать своей тайны в мои руки, мне, презираемому им за слабость, ничтожность. И я зевнул:
— Патрик, говори дело. Мычание сие мне терпеть недосуг, я почти сутки не сходил с седла и ночь не спал. Ежели тебе нечего поверить Богу через меня, так я пойду прилягу.
Помолчал, подышал, потом вдруг похлопал рукой по покрывалу постели, приглашая сесть. Понизил голос до сипа:
— Я сделал кое-что, в чем раскаиваюсь…
Только одно-единственное? Но, учитывая, что вроде как исповедовал братца, я сдержался.
— Я хотел найти мальчишку…
— Какого еще мальчишку?
— Ну, нашего племянника, сына Адама.
Он замолчал. Похоже, ему все же претило говорить это вслух, поэтому я спросил:
— Зачем?
— Ну… — Патрик никак не мог вытолкнуть из гортани ни слова, потом нашелся. — Присмотреть за ним, конечно же. Какое воспитание парень получит у церковников?
Я, не стесняясь уже, погано хрюкнул у постели больного:
— Да уж получше, чем под твоим руководством. Воспитатель нашелся…
— А что такого? — взъелся он было, потом утих. — За это, думаю, мне и прилетело. Господь покарал. Арбалетным, мать его, болтом, сука.
Так. Это отличные новости. Мастер Хейлс крайне суеверен. Эту черту его следовало сейчас почесать, дабы обезопасить жизнь племянника.
— Дражайший брат мой, вообще-то такими словами с Господом не говорят… во избежание худшего.
— Куда уж хуже-то, весь бок отгнил. Хотя тебе видней, как говорят с Господом, тут не спорю.
— Скорее всего, ты прав. Злоумышление на жизнь ребенка, на сына своего брата — тяжкий грех. Но есть способ искупить вину.
— Какой?
— Простейший. Сделать то, что и положено тебе по природе. Защитить. Уберечь. От самого себя и от прочих, желающих полакомиться. Мы с этим справимся. Ты, я и Уилл… а сейчас просто не думай о мальчике. Лет двадцать у тебя есть на полную власть в этих землях. Сейчас здесь и нет иного хозяина, кроме тебя. А когда подрастет наш граф… уж мы постараемся, чтоб он подрос, тебя не подвинув.
Мне всегда удавалось убедительно врать. Всегда. Но в итоге я оказался не так уж далек от истины.
— Кроме того… если будешь паинькой, мать не откажет в том, что принадлежало бы тебе, кабы не ссора с Адамом.
Он смотрел на меня, не мигая, и я дослал стрелу:
— Земли и башня Болтона. Кто знает, как сложится твоя жизнь, но Болтон у тебя будет.
— Я, — сказал он, — могу взять их и так. Я заказывал сосунку печать, я в опекунском совете…
Теперь уже, не мигая, смотрел на него я:
— Ты вроде как исповедуешься. Зачем же лгать? В опекунском совете — мать, дед и два Уитсома, старый и молодой. А ты войдешь туда не ранее, чем через год… если окажешь семье достаточно услуг, достойных доверия.
К Патрику Хепберну, и тогдашнему, и теперешнему, у меня порядком вопросов, но никто никогда не сказал бы, что он глупец. В иное время он отмахнулся бы от моих соображений, как отмахнулся бы от гнуса, зудящего по весне на болотах вокруг Караульни, и продавил силой… но сейчас-то сил отмахнуться не было. Взвесил, поразмыслил, упал на подушки, поморщился и признал:
— Я вел себя как дурак…
— Почему как?
— Эй, — возмутился он, — ты вроде лицо духовное! Не должен ли мне сочувствовать? Прощать. И всё такое.
— Не вроде, а духовное. Но я же Хепберн. Ни сочувствовать, ни прощать не должен. Отпустить грехи — могу… если попросишь хорошенько.
Святые угодники, как он ржал! Потом закашлялся, и я было подумал, что одного брата мне таки удалось угробить. Ан нет, мастер Хейлс отдышался и выправился.