А вот они оба этого не знали.
— Ты вконец трехнулся, Джонни, со своей крысой, — удивился Патрик, — но если надо тебе навалять, это всегда пожалуйста.
Клинки принесли, место посреди холла очистили.
— Бастард и дага, — сказал я старшему, — до того, кто первый признает себя побежденным.
Патрик хохотнул, вышел, лениво встал в позицию — живот не подобран, грудь открыта, центр тяжести смещен назад. Олух Царя Небесного, кто же так стоит. Левая сторона защищена весьма и весьма посредственно. В этой позиции, если поставить блок, добрый удар ногой легко сломает ему колено…
Эти мысли мгновением, сами собой, пронеслись в голове, немало озадачив меня.
— Ну, я долго так стоять буду? — спросил Патрик и вместо ответа получил проникающий до корпуса удар, едва успев парировать его дагой.
Веселье на его лице испарилось, брови сошлись к переносице. Ко второй моей атаке он стал уже куда внимательней, но кого бы это спасло. Мастер Хейлс мог не отдавать себе отчета, но я теснил его шаг за шагом, опережая в технике и, следовательно, в скорости. Но хуже того было вот что — я вновь переставал чувствовать себя.
Шаг, поворот, шаг, блок, подсечка, полумеч, шаг…
Оглушительный звон стоял от наших клинков, от лязга заложило уши — или то гулко и радостно пульсировала в висках злая жизнь в ожидании смерти.
Тело, не отягощенное сутаной, шло вперед само. Словно сквозь толщу воды я услыхал ошеломленный крик: «Эй, Джонни, Джонни, ты чего⁈» — но было поздно. Кровь, плоть, воспитание, неблагословенная рука — все свилось в один смертельный узел, и сошелся он на горле старшего брата. Тот запнулся с моей следующей подсечки, упал навзничь, успел еще в падении отвести дагу от живота, но полуторный клинок шел четко ему между глаз. И вошел бы в глазницу, потому что я изменил направление удара в последнюю секунду, и в этой глазнице явственно плеснулся ужас небытия, отразилась смерть… когда мой бастард был остановлен в дюйме от лица Патрика другим клинком — с лязгом до высеченных искр. Рука старого доппельзольднера была вдвое прочней моей неблагословенной и теперь.
— Достаточно, сын мой, — только и сказал Франц.
Не представляю, как он успел.
Я и вообще никого и ничего не видел во время боя.
«Я не стал бы губить свою душу ради такого болвана, как…» — прозвучали давнишние слова Адама в моей голове. Что ж, мой подлинный старший брат, сейчас болваном оказался именно я. Потому что убил бы его, растерянного, облившегося холодным потом, безо всякого сомнения, и ни общая кровь, ни священнический сан не остановили бы меня. А мысль о погибели души мне и вообще чужда, ибо сам себе я не настолько ценен, чтобы бояться. Но, спасибо, Господи, меня остановил Франц. Или сам Господь, не погнушавшийся принять облик ландскнехта. Я уронил меч на плиты пола, пренебрегая тем, что клинок неминуемо затупится, развернулся, не глядя на противника, и вывалился в низкую дверь наружу, расталкивая сгрудившихся на пути рейдеров своры Хермитейджа.
И пошел к воде. Вода всегда приносит успокоение. В Караульне когда каждый из нас троих сбегал — остальные знали, где искать.
Одно хорошо — ненависть к Патрику, сопровождавшую меня почти всю жизнь, я тогда изжил навсегда, в том самом бою. На месте ненависти осталась глубокая пустота.
Сзади раздался шорох шагов. Подошел Уилл, ткнул меня кулаком в плечо. Прежде так он приветствовал только Патрика.
— Красавчик… — сказал. — А если бы твой монах не успел?
Я только пожал плечами, не оборачиваясь. Есть вещи, которые не нужно называть вслух.
Уилл засмеялся и пошел назад, к Караульне.
75
Писать проповедь, несомую на острие меча, мы с Францем уходили на холм Дамы, за ручей и дальнюю овчарню, на гребень. У меня в поясной сумке обычно угревался молитвенник, грифель и лист бумаги, у него на заплечном ремне проветривались два бастарда. Валяясь на плаще после схватки, я читал Псалтырь или Екклесиаст, Франц же сидел, вперяясь взором в дерн, видя на нем свои бесподобные схемы — бастард против бастарда, двуручник против двуручника.
— Ты должен соразмерять вес, — говорил он мне, — соразмерять вес клинка, как соразмеряешь, исповедуя, прегрешение и воздаяние за него. Двуручник для тебя слишком тяжел… как тяжело было бы стать Каином…
— Да будет тебе! Я забылся.
— Задача в бою, Джон, не забываться. Иначе постигнешь на себе смерть — духовную либо телесную. Ты молод, но молодость очень быстро проходит. Остается умение, ремесло. Искусство! Выбери мастерство — и никогда не состаришься.