— Не потерпишь настолько, что разденешься сам, лишь бы пришлая ушла в шелках? Ох, Джон.
Земля и люди — к дьяволу, точней, пусть достаются Агнесс. Я священник, мне ничего не нужно. Я отрекаюсь от мирской жадности стяжания. Пусть то будет мой свадебный дар, дар моей любви, о которой она не узнает. Мать словно слышала мои мысли:
— Я не отдам ей земли.
— Отдайте деньги. Имея землю, деньги мы наживем.
— Неужели ты думаешь, я не знаю, что у тебя на уме — это у тебя-то! Пока я жива, ты не подойдешь близко к оскверненному телу этой женщины. Можешь быть покоен, я сумею вывести тебя на чистую воду.
— Что ж в ней за скверна, кроме той, какой довольно у прочих?
— Но среди нас нет незаконнорожденных!
Ну да, кроме Адама и Евы. Господь Бог, помнится, так и не признался в своем отцовстве, а Ева так и вообще дочь своему супругу, даром, что не от чресел, а от ребра.
— Зато среди нас стяжатели, клятвопреступники и убийцы…
— И совесть тебе позволяет так говорить со мной⁈
— Позволяет. Со стыдом, с совестью у меня туго, леди. Я же Хепберн.
— Я породила чудовище… и почему не позволила твоему отцу убить тебя? Все бы лучше, чем слышать это бесстыдство.
— Потому что любите меня, матушка, хоть никогда и не признаетесь в том.
— Зато ты бессовестно признаешься в постыдной страсти к этой мерзавке.
— Хотите, чтоб ее здесь не стало? Отдайте ей мою долю. Вы же хотите этого!
— Ты дьявол, Джон.
Тут я улыбнулся:
— Не льстите, леди. Я, как вы утверждали некогда, сын своего отца. И вас. Ничего особенного, кроме соединенной крови Хепбернов и Гордонов, а также неблагословенной руки.
— А также Стюартов.
— И Стюартов, будь они неладны. Пишите, матушка. Пишите.
Она торговалась со мной за каждую крону, за каждую марку так, как только может торговаться не дочь принцессы, но дочь горца. Но я был внук горца и приграничного рейдера, и я победил. Поле битвы осталось за мной. Но не такова была леди-мать, чтоб спустить мне подобное поведение безнаказанно, не нацелив вслед парфянскую стрелу в больное:
— И еще. Сними это, Джон. Тебе не идет цвет. Если уж так хочется иметь от отца на память, кроме шрама, еще и дублет, я велю подогнать тебе пару синих.
Но эта моя рана уже зажила. Больше никто не коснется меня упоминанием о нашем с ним сходстве.
80
В холле шел иной разговор, намного более дружеский, во всяком случае, между мужчинами, когда я вошел к ним, как Цезарь, как триумфатор.
Я протянул бумагу. Хоум переменился в лице, глаза его загорелись.
— Вот, — сказал он, — это другое дело.
— Как тебе удалось? — изумился Уитсом.
— Шантажом, — от накатившей на меня усталости я был предельно честен. — Но сверх того — ничего. Это последнее слово нашей матери.
— Не стану спрашивать, чем же ты угрожал…
— Вот уж точно не надо.
— Пригласите мою будущую жену!
Три возгласа раздались одновременно, камин Хейлса наконец растапливали к вечеру, оранжевое пламя закусывало края осиновых поленьев, шипело, потрескивало, плевалось. Господи, когда же я смогу уже отдохнуть от Хейлса — и от Хепбернов? Пусть здесь все вертится без меня. Как же я устал.
С этой мыслью я шагнул к дверям, полагая, что могу уйти, но столкнулся лицом к лицу с леди, вступившей в холл. И не мог смотреть в лицо, сгорая от стыда — не только за себя, за всех нас. За то, что она не нашла здесь не только семьи и дома, но простого сочувствия. И прошел бы к выходу, если б Агнесс, уже миновав, вдруг не окликнула, не повернув ко мне головы:
— Останьтесь, ваше преосвященство…
Ваше прео… кто? Как назвала она меня? Я остановился как вкопанный.
— Джон, я хочу, чтобы вы остались.
— Почему? — это отозвался тот, кому с ней предстояло лечь. — Зачем вам сейчас Хепберны, леди Агнесс?
— Я им доверяю, — зеленые глаза полыхнули, — это звери, но звери верные. Ради крови своего брата они не дадут меня в обиду… хотя бы теперь.
Не слишком лестные слова для главы Хоумов Ист-Лотиана. Но Алекс проглотил даже их. Жутко было видеть свою страсть отраженной на лице другого человека. Он еще не любил, я хорошо знал это чувство, но уже вожделел. Сказал сухо:
— Я не стану чинить вам обиды, леди Агнесс. Для обиды не нужно брачного союза.
— Покамест я вообще не знаю, зачем вам брачный союз. Возможно, вы мне об этом расскажете.
И он говорил, говорил, говорил. Я не разбирал слов.
Что за напасть — снова смотреть, как она выходит замуж. Однажды я видел это, мне не понравилось. Лучше ли быть для нее братом, чем быть никем? И не лучше ли не жить вовсе, чем быть для нее никем? Судьба отдалила ее от меня, и я тоже приложил к этому руку. Я сам принял обеты, когда был жив мой брат. Мог ли я знать тогда, как ужасно ошибаюсь? Да и спасло ли бы меня мирское, будь я свободен теперь, если не спасало церковное? Ни один обет не удержит Хепберна, стремящегося ко своей цели. И в этом наше родовое проклятье, и мое — в том числе.