— Тьма меня забери, как хорошо, что пришел… иначе я должна была бы пойти сегодня в лес, как в тот раз, когда мы встретились.
— Что ты там делала, кстати? Баловалась рукоблудием, грешница?
— Нет, конечно. Я ходила на встречу к Нему. Как каждый раз, когда нет мужчины, что смог бы напитать влагою мой земной огонь.
— Так ты с дьяволом случаешься?
— Конечно! Как же иначе? От каждой из нас он требует службы и клятвы. Клятвы телом. Я каждый раз клянусь Ему через одного из вас, кобелей. Но у Него семя холодное, и уд ледяной, жгуче-ледяной, с живым мужчиной оно куда как приятнее.
Ее проворная рука расшнуровывала гульфик, а после Несс припала губами к восставшему члену.
Я не сразу понял, что она то ли лжет, то ли больна. Но какое это было безотказное тело! Какое страшное было ощущение громадного могущества женщины через похоть… рыжая голова, склоненная к моему паху, кольцо горячих губ, острый язык, скользящий по стволу, жадно подбирающий капли семени. Прав был Уолтер Скотт, мне представлялась совсем иная картина, там, под веками, сомкнутыми желанием. Когда она молчала, дышала, стонала, вбирала меня, выжимала досуха, когда я не видел ее лица, не смотрел в глаза, раз за разом врезаясь в податливое тело, в упругие ножны — я оказывался в раю. Я владел той, которую желал свыше бессмертия души. Нет, время меня не лечит. Ведьма брала за яйца епископа плотно, жарко и обольстительно, мы оба испытывали предельное возбуждение от этой связи, потому как каждый имели не друг друга, но свою фантазию. Человек чувствующий, не бессмысленный скот, и вообще зачастую сопрягает тело не с другим человеком, но только с собственным воображением. И я имел мое воображение куда жестче, куда разнузданней, чем любую женщину — и так было всю мою жизнь. И никакое живое тело, кроме одного-единственного, не давало мне столь полного, острого удовольствия. Каялся ли я в этом? Случалось. Сожалел ли? Нет, никогда.
— Давай-ка, Несс, сверху, или тебе будет больно. Сегодня я не расположен щадить.
Утолив первый голод, я раздевал ее донага и нанизывал на заново жесткий жезл.
— О, милый! А вот отец Ансельм, заходивший к Чернавке Мэри давеча, против того, чтобы женщина сверху, говорит, что непозволительно…
— Да что он вообще понимает в том, каким образом позволительно! Пенетенциарий Бурхарда…
Но она повела бедрами вкруговую, и вместо цитаты из Вормсского епископа я зашипел сквозь зубы, прикрыв глаза, ибо естество мое оказалось стиснуто мышцами ее лона сладко и нестерпимо. Несс, дрянь этакая, наслаждалась моей беспомощностью, выражением моего лица, прилепляясь грудью к торсу, проникая языком в ушную раковину:
— Так каким же образом позволительно иметь между ног лицо духовное?
— Ровно тем же, что и бездуховное. Какая же ты все-таки сучка.
— Ежели я сучка, тогда ты мой кобель, Джон, и весьма резвый. Давай, рыженький, заправляй, да покрепче. Я хочу тебя сегодня во все врата. Отдери меня, как смог бы только Он!
Она не давала мне излиться куда-либо, кроме ее рта или лона. Впрочем, и те уста, что не говорят по-шотландски, также использовались ею вполне. Ее маленькая жемчужина перекатывалась у меня на языке, ласка исторгала у женщины хриплые, хищные стоны.
— Ох, Джон, подонок… да ты же сам дьявол, сукин ты сын! Бери меня, бери меня скорей, не могу больше… я хочу ощутить тебя во всю длину, твою мать! Лучший меч в моих ножнах… убей меня, Джон!
Вот разговоры, что мы вели с ней тогда. И не было тела, которым бы я так упивался. И кончала она, как дьяволица, извергаясь соками.
Я до сих пор иногда слышу ночами ее голос. Он зовет меня в бездну. И нам будет там горячо.
84
— Смотри не трехнись, — заботливо предупредил Уот. — Эк тебя понесло-то, голубчика… лучше бы и дальше ходил нецелованным. Было бы безопасней.
— Ты же сам советовал.
— Ну, советовал, — он поскреб в затылке под боннетом. — Ошибся, видать. С тобой, Джон, всегда ошибаешься. Всё у тебя не как у приличных людей.
Глупо спрашивать, откуда он выведал — сэра Уолтера подозрительно хорошо знали у Псалмопевцев. Я же пытался постичь, в самом ли деле моя женщина служит дьяволу, но в этом не преуспел. Теперь, спустя сорок лет, я думаю, что была она душевнобольной, но как странно больной — ровно только в том моменте, который касался падшего херувима Денницы. То лето я проводил наилучшим образом из возможных: утро в скриптории монастыря за чтением Августина, на полуденную службу помогал отцу Брайану, рассказывавшему мне о здешней земле и людях, на шестой канонический час оказывался у Псалмопевцев. Душа и тело трудились в равной мере, что еще нужно мужчине, даже если он священник? Разве что попытаться спасти ту, к которой припадаешь так часто, так жадно, как источнику чистой воды, не думая, сколь на дне там скопилось мути.