— Ну что, домой?
Очень странно было слышать о Хермитейдже «домой».
— Нет. Домой, Энтони, сейчас будет как раз по землям соседей, тех, кого он подсиживал. Тут не постесняется. А если в Джедбург — то это землица Скоттов. Он ни за что не станет валить меня до Джедбурга. А покамест пустим Уклейку к мастеру Хейлсу.
89
Шотландия, Джедбург, июнь 1514
Фолиант в скриптории на столе ожидал, заложенный на прежней странице. В монастырской жизни есть великое благо покоя и предсказуемости. Отец Линн воззрился на единожды осужденные им штандарты с явным неодобрением, однако ничего уже не сказал. Сутана вызвала в нем более умиления, но он просто не видал надетый исподним джек. Смятение сердца я всегда лечил и лечу лекарством для ума — книгой либо письмом, ровно вот как сейчас. Сейчас, впрочем, это лекарство не спасет, ибо оно — от всего, но не от смерти, стало быть, тщетно.
А в тот день «Исповедь» подкосила меня, повернув глаза зрачками в душу. Не то, чтобы я не читал ранее — в «Светоче» я читал все, до чего мог дотянуться, но не читал так очевидно, как было написано. Сейчас же блаженный говорил именно про меня: Я, стремившийся не к брачной жизни, а раб похоти, добыл себе другую женщину, не в жены, разумеется. Болезнь души у меня поддерживалась и длилась, не ослабевая, и даже усиливаясь этим угождением застарелой привычке, гнавшей меня под власть жены. Не заживала рана моя, нанесенная разрывом… жгучая и острая боль прошла, но рана загноилась и продолжала болеть тупо и безнадежно.
Добыл. Тупо и безнадежно. Болезнь души. Именно то, что я чувствовал. Мне словно высшая правда открылась. Нельзя заменить любовь похотью, как нельзя хлеб заменить золою. Если у Августина не вышло, то что же я? И то, что тяготило, стало совершенно, кристально ясным — мне более не следует навещать улицу Псалмопевцев. Если для того, чтобы не загнить, требуется отсечь член собственного тела — я же это сделаю. Так почему медлю, не разрывая порочную связь? Я не смогу облегчить свою страсть к возлюбленной, сливаясь в иных. Не сама телесная любовь грех, но то, что мы вкладываем туда, без любви вкладывая член в женщину. Я совокуплялся со вдовой брата, ныне — замужней женщиной, через бедное тело одноименной помешанной. Простое прелюбодеяние куда чище, чем постигшее меня извращение ума, позволившее вынуть любовь от сердца. Что я могу сделать? Всё отменить. У меня с ней ничего не было. Как не было ее самой — только морок, наведенный духами холмов.
Самоотречение — ловушка, предлагаемая слишком часто, стоящая дешево, но не покупающая нам ничего. Но тогда я столкнулся с нею впервые. Сменить книгу не помогло от того, чтобы унять дрожь в руках. Я был полон изнутри живого огня, не дававшего мне усидеть на месте, и, прочитав страницу, начинал метаться от стены к стене, сквозь сжатые зубы выплевывая ошметки латинских фраз. Братия смотрели на меня с изумлением, да толку-то. Мое клеймо, мой сан ограждал меня от досужего любопытства.
Что касается Павла, апостол добил меня.
Не обманывайтесь: худые сообщества развращают добрые нравы.
Как будто бы я не знал? Но Лиддесдейл ведь сожрал меня, как прежде сожрал и Патрика, и Уилла. Напрасно я полагал себя умнее и крепче старших. Мы трое — плоть от плоти нашей фамилии, и сутана тут ничего не меняет.
Все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но ничто не должно обладать мною.
Мною же — обладало.
Или не знаете, что совокупляющийся с блудницею становится одно тело с нею? ибо сказано: два будут одна плоть.
Неужели имя моей любви есть похоть? Я готов был исцелиться, но опошлить был не готов. Плоть моя отдана на поругание похоти.
Не знаете ли, что тела́ ваши суть храм живущего в вас Святаго Духа, Которого имеете вы от Бога, и вы не свои? Ибо вы куплены дорогою ценою.
Мой собственный храм, купленный дорогой ценою, осквернен. Причем, не кем-то, но мною самим. Не в силах оставаться наедине с собой, не в состоянии более держаться в скриптории, я закрыл том и сбежал вон, туда, где приготовлялась служба — в главный храм обители. Есть акт веры, не терпящий промедления — таков был и мой. Я видел многие храмы, многие соборы, но лишь храм Девы Марии в аббатстве Джедбурга, стоящий на холме, казался мне кораблем, возносящим душу, выловленную в море грехов, к небу. И штормило на том корабле тоже по-настоящему, когда, войдя, я пал на колени, а затем и распластался крестом у основания алтаря. Колокольни вздымались как мачты, с них лился звон, призывая к службе — я лежал и лежал, словно бы в забытьи. Сил молится у меня не было, да и не было нужды Господу слушать мои слова, когда Он вскрыл мне душу. Ощущаешь это всем собой в единый миг — миг, в который не принадлежишь себе, но Творцу. Не было в моей жизни иного часа, столь полного горечи.