Джек, дублет, штаны и бастард, привезенный из Караульни — вот светское платье все еще епископа, могущего попасть под суд, но предпочитающего обелить свое имя — и имя той, что уже почти мертва. Ради той, кого действительно люблю.
Братья разошлись со двора к себе после службы, настоятеля было не видать, как не видать и Франца — но что толку беспокоить его, вновь припавшего к проповеди на острие меча? Он заслужил несколько дней покоя ничуть не меньше, чем я. В конюшне Шалый шуршал сеном и смотрел на меня укоризненно — предпочитал овес. И, когда шагнул к нему, отступил в сторону. Тут понял я Патрика, который, ослабев в горячке, с Шалым после уже не справился. Этот жеребец чуял слабость не столько тела, как духа. Я же не отступал, ухватился за узду, подтянул к себе голову коня, тот смотрел с интересом и еще с явной иронией. Теперь накинуть седло, затянуть подпругу, скрипя не ремнем, но зубами от настигающего головокружения.
— Попробуй только сбросить меня, скотина, — сказал я Шалому. — Не пощажу и ради памяти Крейгса…
Мальчишка-послушник крутился возле:
— Милорд епископ, помочь вам?
Интересно, насколько горячо и он любим отцом Джейми, и все они, птенцы монастырской школы, вечно вившиеся вокруг молодого благочестивого настоятеля.
— Ступай, Томас, ступай — Бог мне в помощь, — и тяжело заполз на спину коня.
Хепберны не падают из седла, пока живы.
От «Светоча» до Босуэлл-корта не более получаса верхом, но тащился я целый век. Как же странно было наконец искать убежища в отчем доме. После отречения от поста и отъезда отца Джейми «Светоч Лотиана» лишился прежнего духа святости и любви. Я слыхал, он умер в Италии, на родине святого Франциска, в Ассизи, если, конечно, у идей, спускающихся к нам от Господа прямо с небес, впрямь бывает родина. Эта история крепко научила меня одному: никто, пусть даже самый святой, любящий и безгрешный, не примет в тебе участия, если не имеет страсти к тебе, не желает с тобой греха. Иными словами, никто не возьмет твою сторону, не имея в выборе выгоды.
Ибо зло коренится в природе человека.
92
Шотландия, Эдинбург, Босуэлл-корт, июль 1514
Дом начинал ветшать.
Никто больше не протирал воском резьбу темного дуба, стенные панели, громоздкие сундуки-скамьи под окнами — и навершия спинок высоких кресел. В которых — в этих креслах — расположились двое. Торжествующее лето Господне вламывалось в Босуэлл-корт сквозь распахнутые окна, здесь оно вело себя не столь целомудренно и скромно, как в монастыре. И здесь оно беспощадно ярко возглашало и высвечивало то, что не было видно в сумерках осени Флоддена — род идет к упадку. Да, несмотря на все усилия этих двоих. Тусклое дерево, серое серебро, выцветающие краски шпалер. Человек, одухотворявший дом властолюбием, жестокостью, злобой и алчностью, ушел, мы же не справились с наследством. Или я это так видел.
— Деньги? — спросил младший из тех двоих. — И люди? На что они тебе, Джон, и куда ты собрался, скажи на милость? Ты еле жив.
— Я вполне себе жив, кузен Джеймс, и, если не будет людей и денег, отправлюсь один.
Старший то ли закашлялся, то ли расхохотался. Джеймс Уитсом повернулся к нему, встопорщив перья, как никогда похожий на черного дрозда в гневе:
— А вам, значит, смешно⁈
— Конечно, — отвечал приор Сент-Эндрюса, ухмыляясь в бороду усмешкой отпетого рейдера. — Сам был молодым дураком когда-то… так-то парень прав. Ему лучше уехать. Патрик молодец, хвалю, что вовремя отправил его восвояси.
Джеймс Уитсом сдержался огромным усилием — и именно потому, что зависел от моего деда, надеясь на епископат Морэя. И мрачно взглянул на меня:
— Для тебя и впрямь будет лучше уехать, Джон. На север. Или куда-нибудь дальше… хотя бы на год-другой, пока не замялось все это дело.
Все это дело — едва не порушенная репутация епископа Брихина, куда более ценная, чем жизнь никому неизвестной помешанной девчонки. Если мне удастся доказать, что Несс не в своем уме, оставят ли ее в живых?
— Мне нет нужды ехать на север. Мои дела лежат на юго-западе. И окажите любезность — не стойте у меня на дороге, кузен Уитсом.
Наглость была та еще, но раз уж я сын своего отца…