— Я что-то не понял, Джеймс, — рявкнул тут старый Джон, сверля меня взглядом. — Кто вообще занимался воспитанием этого юноши, не привив ему должного почтения к старшим?
— Вероятно, кто-то из ваших, — огрызнулся Уитсом, — вам, как крестному отцу, это бы лучше знать.
Дед пригасил тон, но не нрав:
— Отправишься со мной в Сент-Эндрюс.
Меня передернуло. В Сент-Эндрюс, к нему и… племяннику.
Не знаю, что мешало мне вновь увидеть племянника. Возможно, то, что он был живым свидетельством былого союза, а также олицетворением того, что Агнесс не моя и никогда не будет моей. Рассудком я давно смирился, но сердце и плоть бушевали. Плоть усмиряется — равно постом и грехом, как я теперь знал, но сердце, вместилище души, плакало кровью. Мне незачем было жить, не любимым ею. Всю свою жизнь я хотел только одного — чтобы меня любили, меня одного, избранного, желанного, лучшего среди всех. И никогда не имел этого. Мне доставались дружба, похоть, пренебрежение и расчет. Возможно, для того я и предназначен Творцом?
— Нет. Я останусь здесь.
Когда эти двое разожмут клещи, отправлюсь на юго-запад. Должен успеть.
— Здесь? — удивился Уитсом. — Но Босуэлл-корт будет стоять закрытым до прибытия ко двору нового графа Босуэлла. И обитель францисканцев не может тебя принять… уж не знаю, что ты вытворил на сей раз, однако отец Джеймс считает, что епископ Брихин должен жить по месту епархии. А в епархии тебя никто не ждет еще десять лет, потому что плохо я себе представляю Дугласов, согласных расстаться с такой кормушкой теперь, когда твоих отца и брата нет в живых.
— Как нет и сестры.
— Это уже детали.
Смерть женщины всегда для них деталь.
— Мне нужно вернуться в Джедбург.
— Вернуться в Джедбург? — старый Джон теперь смотрел на меня с фамильным оскалом, без ярости, без веселья, очень жестко смотрел. — То есть, ты, мой внук, Хепберн, готов пойти под церковный суд и лишение не только поста, но и будущего, а возможно, и жизни, ради девки, в которую спустил пару раз? Я не ослышался? Добро, я расскажу тебе, что будет с тобой «здесь», ибо ни я, ни Уитсом дела этого так не оставим. Я не могу позволить тебе полностью обрушить и без того покривившееся здание нашего благополучия еще и скандальным делом о связи с ведьмой. Никто не смеет встать на дороге у Хепбернов, пусть даже и Хепберн! Тебе все шутки шутить? Тут пахнет обвинением в колдовстве, в дьяволопоклонстве. Так вот, Джон, я буду вынужден сам вынести тебе приговор, как действительный старший мужчина рода. Пост. Заключение. Покаяние. Как в Лафнессе, помнишь, Джон? Но только на долгие, долгие годы… Ты с этим согласен? Могу устроить. И я — не твой папаша, от меня не сбежишь.
Я же смотрел ему прямо в лицо — не зря ведь крестили в его честь, ей-богу. Эта парочка святых людей родной фамилии взяла меня за яйца покрепче палача. Я мог бы вынести что угодно, но не лишение свободы, и дед понял это про меня сразу, а до отца так и не дошло. И да, от него действительно не сбежишь. Тюрьма-бутылка в замке Сент-Эндрюс отлично походит для покаяния в чем угодно в самые короткие сроки.
— Воля ваша, — сказал я, — но я не поеду на север, милорд приор. Должен же кто-то обрушить то, что давно прогнило…
Однако ожидаемого взрыва не последовало.
— Болван, прости, Господи, — вздохнул дед, — и Адам был ровно такой же. Дурная кровь, буйство Гордонов, благоглупость Стюартов… Так, значит, келья у августинцев Сент-Эндрюса. Хотя, постой… Ведь Кейтнесс третьего дня отплывает из Лейта на «Саламандре», куда бы ты думал, Джеймс? Направляется в Льеж, не сидится умнику дома.
И, снова оборотясь ко мне:
— А ведь хорошая мысль! Ты отправишься с милордом Кейтнессом через Канал, я же дам тебе письмо к моему доброму другу, архиепископу Парижскому. Сорбонна, примат разума над плотью — это поможет тебе, укротит в тебе зверя. То, что надо твоему беспокойному уму. Молитва и святая Схоластика выбьют дурь из кого угодно. Говорил же я покойному Патрику, учить надо эту бестолочь, учить, а не лупить! Да куда там… — и приор только махнул рукой.
Разговор был окончен, дед встал и, не дожидаясь ни согласия, ни ответа, двинулся к дверям. Уитсом тоже поднялся, похлопал по плечу, проходя мимо, сострадательно шепнул:
— Ее утопили два дня назад по приговору церковного суда Джедбурга.
Оба они вышли из кабинета покойного графа, а я все еще не мог пошевелиться, оледенело глядя в резную стенную панель перед собой. Все, к чему бы ты ни прикоснулся неблагословенной рукой, обратится в прах — пророчество мертвой Элис сбылось. Спешить больше некуда. Эта несчастная убита мною, моим отречением от нее во имя любви. Что есть моего в целой в Шотландии? Могильная плита брата в церкви Хаддингтона и любимая женщина замужем за другим. Оскверненная грехом отца Джейми оболганная юность и призрак Нессы. Более — ничего.