30
Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, «Светоч Лотиана», октябрь 1510
Под свод монастырских врат Адам Хепберн вошел самым смиренным образом, приложился к образу Богородицы, перекрестился на святого Франциска. Слова не скажу, в новом качестве он был очень красив: высокий, статный, темноволосый, синеглазый, полный жаркой силой юности. Но я лично уже начинал подозревать, что учтивостью дело не обойдется. И — о да — он пустил в ход шарм.
Отец Джейми, год назад повидавший матерого волка, с изумлением теперь взирал на вторжение сеголетка. Держу пари, он не мог понять, что именно к нему явился торговать второй граф Босуэлл из того, чего не сторговал первый… однако Адам не дал ему времени на раздумья.
— Благослови вас Бог, граф… чем обязан таким вниманием?
— Сожалею, что оторвал вас от благих помыслов и чистых размышлений, милорд настоятель…
Ах, как они хороши были оба, лицемеры!
— Однако не мог не выразить свою признательность лично, — и голову, голову склонил старший братец.
— За что же?
— Вы много сделали для моего брата, преподобный отец. Вы дали ему приют и отеческую заботу, которой он, к прискорбию, был лишен в родных стенах, вы озаботились его образованием, вы…
— Полноте, — отец Джейми улыбнулся улыбкой, какая обычно предвещала выволочку проштрафившемуся. — Я делал только то, что и всегда. Только то, что и для всех… что сделал бы для любого из сирот, вверенных моему попечению.
— И это особенно ценно — сознание, что благо вашей заботы не покупается ни властью, ни мирскими соблазнами. Все же я позволил себе — в знак почтения к обители — в свой черед слегка позаботиться о благополучии братии…
Теперь я понял, что так споро таскали со двора Босуэлл-корта на подводы сопровождающие молодого графа ребятки. Мука, мед, зерно, вяленая оленина. Адам заплатил отступного! Не прямо, косвенно, от прямой проплаты отец Джейми уклонился бы. И все это богатство, я видел в створе окна, теперь сгружалось довольно потиравшему руки келарю под своды монастырского амбара.
— Что ж, премного благодарен. Постриг, — отец Джейми бросил орлиный взор на меня, — по-прежнему через три дня, Джон, считая нынешний, день твоего возвращения. Неимущие Эдинбурга восславят вашу щедрость, господин граф, в час, когда ваш брат родится для жизни истинной…
— Так пострига ведь не будет, — прервал его Адам оскорбительно прямо. — Разве я не сказал вам? Я забираю Джона из стен монастыря по собственной и семейной надобности.
Упала тишина. Слышно было, как гроздь перезрелой, подмороженной рябины срывается с бурой ветки, вламывающейся в окно, как кровавым пятном летит и ударяется о землю.
Наконец отец Джейми, заложив руки за спину, спрятав кисти в рукавах сутаны, словно ему хотелось ударить собеседника, уточнил:
— Правильно ли я вас понял, пострига не будет?
Смотрел он при этом на меня — так, словно сжигал взором дотла, мне же было совестно поднять взгляд от пола. Я ощущал себя клятвопреступником, воспользовавшимся убежищем, а затем осквернившим его.
— Правильно. Такого было желание нашего покойного отца, однако…
— Однако сам Джон не далее, как неделю назад, явно выразил мне свою волю покинуть мирскую жизнь!
— Ему нет четырнадцати лет, ваше преподобие. Вы не можете постричь его в монахи без согласия опекуна. А я вам такого согласия не давал.
Брат духовны й и брат по плоти схлестнулись.
— Что ж… граф. Вы лишаете любимого брата жизни благой — ваше право. Теперь — пускай. Но я не хотел бы, чтоб вы стояли между ним и Господом и после того, как он достигнет четырнадцати. Странная у вас семейка — отец стремился постричь, как можно ранее, вы столь же явно упорствуете…
— А в четырнадцать — это уж как он сам захочет. Весьма вам признателен за все заботы о Джоне, но сейчас он нужен мне в Хейлсе. Всего доброго!
Адам повернулся на каблуках и вышел. Я, помедлив, поцеловав настоятелю руку, пошел за ним. Отец Джейми смотрел нам вслед. За последний год он видел в своей приемной уже второго Босуэлла, и нравился он ему ничуть не больше, чем первый.
Озадаченные братья во дворе перешептывались, глядя, как мы выходим. Моросил дождь. Я сел в седло, куда не чаял вернуться так скоро, с таким облегчением, словно скинул с себя вес всей тверди земной. Неужели и всё? Вот сейчас — всё⁈ Но я еще не верил ни себе, ни ему. Мы молчали до тех пор, покуда кавалькада, поднявшись на север до Королевской мили, не свернула в сторону Босуэлл-корта. Тогда и брат мой повернулся ко мне. Ястребиное перо, свисавшее с боннета до плеча, набравшее влагу октября, на плече тяжелая брошь, скрепляющая плащ, на груди — та самая цепь, та самая, лошадиная голова, кровавый рубин в глазу лошади. Символ неодолимой власти, каинова печать Босуэлла, убийцы и делателя королей. Зачем он носит ее?