Я выиграл.
Та безумная шалость, которой отдавало его приключение, воплотилась позднее в их сыне — в совершенстве. Мой племянник во всей его красе был зачат до греха, одной собственно этой фразой.
35
Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, июнь 1511
Они обвенчались в Эдинбурге, в Сент-Джайлсе. Король был посаженым отцом невесты, король добавил ей приданое, король накануне свадьбы действительно утвердил в правах Адама Хепберна как графа Босуэлла и лорда Хейлса. А после Адам привез молодую графиню в Хейлс для празднования среди своих. Вслед за Адамом прибыл и брат леди-матери, Александр Гордон, граф Хантли, привезший новобрачному, как подарок к свадьбе, еще и баронство Крайтона. Его Величество щедр, что и говорить. Леди-мать с трудом удерживала на лице благопристойное выражение.
Я слишком хорошо помню весь тот день до самого их приезда, он застрял во мне, как наконечник арбалетного болта, врос в мясо, покрылся снаружи плотью, но, вот — нажми и прочувствуешь его плотность и тяжесть под кожей. Память — самое величественное из зол. Глашатаи возвестили приближение пары издалека, волынки взревели на стенах и во дворе Хейлса, где, стараниями дяди Крейгса, уже был возведен турнирный помост, и столы теснились в холле, блистая растянутыми на них льняными скатертями и старым серебром фамильных блюд. Тут было буйство цветов в одеждах, изобилие алого, золотого, синего, тут в густом, пахучем июньском воздухе, едва разбавленном слабым ветром с реки, парили вымпелы сильнейших семейств: Хепберны Хейлса, Крейгса, Бинстона, Уитсома, Хоумы, Гордоны Хантли, Дугласы, Хеи, Бортсвики. И Стюарты, конечно — в Хейлс молодую графиню сопровождал старший брат, тот самый черт Треквайр. Никогда не видел парня, к которому бы так липли женщины, хотел он того или нет — лишь только поведет бровью.
Мы снова все вчетвером — леди-мать и трое ее сыновей — стояли на ступенях холла в ожидании, пока кавалькада гостей вместится во двор, пока граф Босуэлл спешится первым, протянет руку всаднице на белой лошади — хрупкая фигурка в зеленом платье. Она явилась к нам в зеленом, новая владычица Хейлса, словно вышла из-под холма. Мардж непременно подумала бы о ней что-то такое. Она спешилась, как королева, кровью которой в своем роду гордилась, она ступила на землю, как фейри ступает на сизую хмарь болот — легчайше, уверенно. Шлейф ее платья подхватил мальчишка из Бинстонов, и она одарила его улыбкой. Над верхней губой у нее была родинка — маленькое несовершенство, сообщающее облику неизъяснимую прелесть. Зеленые глаза, суженные, приподнятые к виску, грива рыжих волос, разлитая по плечам, украшенная дерзко, полевыми травами — васильками и чертополохами.
Та самая Агнесс Стюарт.
Я приветствовал ее, не поднимая глаз. Ей, вероятно, сказали, что младший брат Босуэлла прежде собирался в монахи, потому она приняла мою странность за целомудрие. Я же был против нее заранее: мешаная кровь, сомнительная честь, не девица, а условие брачного договора для вступления в права наследства — и только-то. Я мог случайно слишком явно выразить свою неприязнь, а оскорблять Адама мне не хотелось. И вот мать говорила что-то, что-то говорил Адам, ей кланялись братья, после мы расступились, пропустив пару ко входу в холл. На пороге мой обожаемый старший брат подхватил ее, словно бы в вольте, и оттуда, сверху, взлетев, взмахнув синим и золотым из-под зеленых юбок, на миг запечатлясь в небесах, над толпой, опираясь на его плечи, она обронила единый взор, и наши взгляды сомкнулись… а потом он внес ее на руках под своды холла — сквозь лавину приветственных криков гостей, ропот тамбуринов и флейт, вой волынок.
На лицо матери, когда они прошли мимо, было страшно смотреть. Время владычества Маргарет Гордон в Хейлсе завершилось, самозванка пришла ей на смену. Я же стоял, немой, так же обескровленный открывшимся мне ужасом, знанием о себе самом. Потому что мир мой, едва начавший выстраиваться и обретать четкие формы, рухнул, разбитый в осколки, занозивший мне душу.
Я более не мог оставаться в Хейлсе.
Я всегда знал — Святое писание недоговаривает.
Между Каином и Авелем наверняка стояла женщина, которую пожелал старший.
И тогда Авель убил его.
Больше я ничего не помню.
Много лет я вытаскивал из себя по обломку, по осколку воспоминание, что же произошло потом, но извлечь наконечник стрелы не получилось. Господь сохранил меня от того, чтобы я помнил всё. Это я-то, до мелочей восстанавливающий перед собою картины детства, пусть самые скорбные… Но тут разум перегорел, как свеча. Вот, черное пятно на странице. Так и спустя годы прикосновение к скрытой загноившейся ране ужасающе и невозможно.