— Поди-ка сюда, мальчик. Не гляди на меня, как на отверженного, ибо я пришел возвестить тебе истину… несомую на острие клинка.
Многих людей на жизненном пути посылал мне милосердный Господь, но эта встреча и посейчас осталась из самых важных. Я все еще стоял и смотрел в окно, когда брат Франциск повелел:
— Пиши, брат Лев! Добрым словом и баселардом можно добиться большего, нежели одним добрым словом.
— Франц, — сказал я ему в двадцать восьмом, после Коугейта, — на тебе благословение Господне.
— Кто бы мог подумать, милорд Джон! — отвечал он, щерясь в улыбке осколками гнилых клыков.
— Что я могу сделать для тебя?
— Оставьте там, где нашли.
А нашел я его, в самом деле, в Эдинбурге. Но тогда мне было далеко до милорда, Коугейта, благословения — и себя самого. Господь ставил на пути моем ангела, дабы я боролся с ним. И меня изнуряла эта борьба.
Тогда он показался мне глубоким стариком, хотя был, наверное, лет сорока с небольшим. Франц Хаальс родился в Тироле, родителей своих не помнил, а драться, по его словам, научился ранее, чем ходить. Проведши юность в подручных у швабского мастера мечевого боя и в совершенстве выучась носить баселард должным образом, то есть, между ног рукоятью, он пустился в странствия наемным солдатом императора Максимилиана. Не было такой страны среди владений императора, которую не посетил бы герр Хаальс, неся с собой смерть и разрушения. Франц был несгибаемый доппельзольднер — до тех пор, пока прямо в бою его не посетило видение отрока, преломляющего копье о собственную грудь, и он, образно говоря, перевернул свой меч острием вниз, обратив его в крест. Он едва не погиб, выжил чудом, вышел из ландскнехтов, закономерно сделался нищим, ибо не смог уже убивать — по совокупности ран не тела, но души, внезапно сделавшихся для него зримыми. Затем попал к францисканцам, отогрелся под солнцем Ассизи, подлечил раны. Там, в нижней базилике, посетило его откровение, которое он и пошел проповедовать по тем тропам, которыми прежде нес смерть, но уже в обратную сторону, от солнца Италии к Северному морю. А еще Франц писал книгу. Называлась она «Проповедь святого Франциска, несомая на острие меча, или Принуждение к миру».
— Пойми ты, Джон, — пояснил он мне, изложив свою упорную страсть, — скверна не в самом мече. Меч, клинок — благороднейшее из созданий человечьих. Скверна всегда в человеке. Скверна в том, как гадко владеют им испорченные люди, опошляя высокое искусство фехтования. Тут и до греха, твоя правда, недалеко…
А поскольку Франц, грубо говоривший на нескольких языках, включавших и наш, был не особо хорош в каллиграфии, книга — она существовала не только в его воспаленной голове, но и на деле — писалась руками тех мальчишек монастырской школы, которых только мог он отловить после занятий, подкупая своим дневным пайком хлеба или эля. Книгу Франц желал на латыни, и тут ему подвернулся я.
Когда он брал клинок в руки, я понимал, что такое благословение Господне. Тут его сломанное тело начинало петь, танцевать, парить. Единственное, что было мне невдомек — как отец Джейми допустил его присутствие в монастыре, его ежедневные, умопомрачающие бои с собственной тенью, ибо партнера у Франца, конечно же, не было; но кто я такой, чтобы о сем спрашивать настоятеля? Мы сошлись. Глубокое благочестие соседствовало в нем с цинизмом старого рубаки, измаравшего душу свою всеми способами. От того, что он говорил о людях, хотелось истребить род людской в зародыше — или изрядную его часть. Слог посланий его святого тезки причудливо сходился с текстами руководств по фехтованию в назиданиях Франца Хаальса.
— Брат Лев, пиши. Не то есть истинная радость, когда противник упускает твое намерение. Не то есть истинная радость, когда противник пропускает твое касание. Не то есть истинная радость, когда клинок твой проходит ему за ребра… думая так, согрешишь перед Господом рассеянностью. Но истинная радость бить его снова, не останавливаясь, и когда он упал — снова бить, до тех пор, пока не прервется в нем дыхание, и торжествовать окончательно. Во владении собой, но не чужой жизнью… вот истинная радость!
— Зачем ты здесь, Франц, так далеко от дома?
— У меня нет дома, мальчик. Я здесь, дабы нести силу Господню.
Временами бывший ландскнехт казался мне помешанным, но не тогда, как брал клинок в руки. А вскоре он стал требовать и моего участия в отработке схем для книги, сам сделав два деревянных меча.