— Только поэтому?
Она помолчала, а когда заговорила вновь, ее голос не был прежним — тише и глуше:
— Ты же понимаешь: они ее похоронят прежде, чем я достигну границ их графства. И… я не хочу увидеть ее мертвой, когда еще помню живой. Увидимся в мире горнем. С ней и с моим вторым внуком.
Мардж не смогла разродиться, умерла вместе с младенцем. Откуда матери известно, что именно внук? Или те рассекли ей чрево? Меня мутило.
— Ступай. Оставь меня одну.
Я повернулся к дверям. Она же стояла лицом к окну, чтобы я не мог посмотреть в это лицо. Видна была только рука, сжимавшая четки.
— И, Джон…
— Что?
— Ты сделал здесь всё, что должен был. Уезжай.
Гнев ее не так затрагивал меня за живое, как этот безжизненный голос. Я знал, что она хочет сказать: что справится без меня. Весна моей любви завершилась, имея в себе разве что четыре дня. Что проку длить ее? Затянутое расставание вдвое больней. Я знал, что Агнесс не будет принадлежать мне никогда, нечего и надеяться. Мне было так холодно, что ладонь, которой я опирался на внешнюю стену, выйдя на двор, ощущала тепло камней.
А там, в клетке двора, бродила тоненькая фигурка в черном — от Восточной башни до Западной, от тех ворот на воду, что возле кухни, до потайного хода на Тайн — и следом за ней, перескакивая через лужи, торопилась круглая Энн, что-то возмущенно на ходу бормоча. И от всего этого веяло такой смертной тоской…
И я приказал седлать.
50
Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, Босуэлл-корт, октябрь 1513
Тысяча пятьсот четырнадцатый. Более глупого года — глупого и жестокого — я не припомню, разве что вот тысяча пятьсот сорок третий. И тот и другой начались с предшествующей осени в бессмысленном кровопролитии — что вне Шотландии, что внутри нее.
Ворота моих францисканцев распахнулись вновь. Кузен Уитсом, которого я навестил в Эдинбурге, признал мое решение правильным: не соваться на север, сейчас, когда со смертью Маргарет оборвалось наше родство с Дугласами. Вот, должно быть, исходит на желчь Ангус, поняв, что сам подсадил на епархию в сердце своего графства кровного врага… Шестым графом Ангусом стал именно наш бывший зять — отец его лег на Флоддене, дед «Кто-рискнет» умер в начале октября. Молодой вдовец во главе огромного, лютого рода… даже собственный дядя, ехидный Гэвин, не признавал в нем ни ума, ни воображения — куда-то его теперь занесет?
— Но ты — епископ, Джон, — попрыгивая взад-вперед перед камином, молвил Уитсом. — С этим он ничего не сможет сделать, если только ты сам не подашь повод написать в Рим. А ты его не подашь. Но вот устранить грубой силой… да так, чтоб не осталось следов…
Мы по-прежнему собирались здесь, хотя из каждого угла попахивало мертвечиной. Мастер Хейлс, угрюмо напивающийся каждый вечер, смотрелся в городском родовом гнезде мелким и пошлым захватчиком. Кабинет и спальня первого Босуэлла благоговейно пустовали. Кажется, там и перо оставалось все так же брошенным на столе, словно лорд-адмирал только что вышел — уже три года подряд.
— Пусть только попробует! — Патрик едва ворочал языком.
Уитсом взглянул на него с оттенком брезгливости:
— А он и не будет пробовать. Сделает. Не забывайте, кузены, если умным Ангуса никто никогда не называл, так бесстрашия и дерзости ему не занимать. А есть ведь еще и Дуглас Килспинди. Словом, не езжай в Брихин, Джон, благо до утверждения в должности де-факто тебе надо достигнуть двадцати семи лет… и не мешало бы продолжить ученье — не для монашеской жизни, но для жизни человека просвещенного. Если не сейчас, то после мы еще восстанем из пепла.
— Так что же, в Сент-Эндрюс, к деду?
— Было бы самым правильным, но не теперь. Он, слыхал я, снова решил биться за архиепископство… одолеет — вот там и навестишь. А не одолеет — посмотрим, как быть.
Огонь камина поджаривал нам сутаны, в беседу вклинивалось ровное сопение моего старшего брата, спящего в кресле. Я посмотрел на кузена:
— И так он всегда?
— Большую часть времени. Но если я правильно понимаю госпожу графиню, вашу матушку, Патрик не задержится в Хейлсе. А дорога на запад ему живо выветрит хмель из башки, коли захочет остаться в живых. Главное сделано. У нас есть это, — и тонкие пальцы королевского клерка Уитсома выудили из кожаного кошеля крохотный круглый предмет.
Я разглядел на нем шлем рыцаря с плюмажем, львов, стропила, розу и якорь — намек, что наследственное лорд-адмиральство мы тоже никому не уступим. В годовалом возрасте мой племянник уже обладал изрядным количеством высших титулов страны, и дело семьи — сохранить ему их до достижения графом совершеннолетия.