На дворе в Хейлсе встречал меня Уильям. С нашей последней встречи он чуток раздался вширь, и хорошо, что в плечах. Выглядел полусредний не более парадно, чем я, но хотя бы в грязи не вывалялся, а напротив, кутался в плащ. По плащу сползали подтаявшие хлопья снега, похоже, братец не меньше часа расхаживал по стрелковой галерее, высматривая нас.
— Интересно мне вот что, — произнес я, спешиваясь. — Когда уже вы оставите меня в покое, дорогие родичи?
— Сожалею, Джонни, видимо, не теперь.
— Выкладывай.
— Патрик опасно ранен. Мать решила, что полтора мужчины — один недотепа и один священник — лучше, чем только один недотепа в моем лице.
Почему-то меня эта новость не удивила, но едва ли мотивы леди-матери столь просты, как полагает Уилл. Но Патрик…
— С кем нарвался?
— Я бы не сказал, что нарвался, но видно будет на месте. Это же Долина. Он в Лиддесдейле.
Это не то чтобы объясняло все, однако очень многое. Третий замок Босуэллов, Хермитейдж, наш покойный лорд-адмирал удачно поменял на Босуэлл-Касл в Ланаркшире — не без живительной воли покойного короля, разумеется. «Кто-рискнет», скрепя сердце, совершил обмен одной могучей цитадели рода на другую — да и как не совершить, если не хочешь поплатиться головой за своеволие, а вместе с тем замком Дугласы уступили нам и приграничную долину Лиддесдейл, и лэрдство. Долину, скромно прозываемую самой кровавой долиной Шотландии.
— И что она хочет?
— Хочет, чтобы мы отправились к нему…
Мы шли через двор, отплевываясь от комьев снега, летящих в лицо. Порядочные люди в этакую погоду сидят у очага, не то, что Хепберны. Я оставил реплику Уилла без прямого ответа, она мне не то чтобы нравилась:
— Рассказывай, как вы тут коротали холостой век, пока меня не было. Что Лафнесс?
— Лафнессу знатно навалял Патрик, ну, чуть и правда не оставил вдовой сестрицу Хелен — и аккурат на сороковой день Адама, — видно было, что Уилл гордится старшим. — Вот ради памяти дяди Крейгса и пощадил разве что. Ступай к себе, я велю подать воды, а то ты словно в канаве заночевал…
— Почти ночевал.
— А после спускайся в холл, там и поговорим.
Перекати-поле — вот точное слово для меня тогда. Снова жесткий ветер грядущего занес меня в старый Хейлс, в прежние стены. Зачем? Но тут для меня уже была приготовлена новая шкурка. В некотором недоумении я смотрел на богатство, дожидавшееся на дне одежного сундука — новое облачение. Сутаны из тонкой шерсти, из черного льна и лучшего атласа. Епископская шапочка. Алый пояс. Метки на одежде с новым гербом. Стопка новых сорочек. Постельное белье. И кроме прочего, штандарт! Младший сын вышел в люди, одели, не поскупясь. Леди-мать расстаралась, когда я сам забыл обо всем. Наскоро ополоснулся в бадье, растерся льняным полотенцем, переменил исподнее и верхнее — так можно и на глаза семье показаться без стыда. Когда вошел в холл, на мгновение стало больно от вида пустующего кресла во главе стола, но скоро прошло. Леди-мать выглядела неважно, и порядком сдала за эти полгода. Когда ее рука охватила мне плечи, что было в ее лице? Надежда, облегчение? Я не знаю. Единственное, чего я не мог предусмотреть, о чем делал вид, что забыл — Агнесс по-прежнему жила в Хейлсе. Ровно как и не было этого полугода, едва лишь она подняла на меня глаза. И надежда, что я пережил свои чувства, тотчас покинула меня.
— Мне не хватало разговоров с вами, Джон.
— Я… я тоже скучал, сестрица.
52
Постный стол Хейлса после истинной умеренности монастыря улегся во мне тяжело. От ужина, от обуревавшего чувства я сбежал в часовню. А было ведь наивное упование, что она заменит мне ту, мертвую? Было. Чем, в конце концов, невестка и впрямь не сестра? Я нарочно называл ее так даже про себя, словно это могло изменить жаркий отклик тела, охладить огонь чресл. Отец Катберт возжигал лампады, ошибаясь и обжигаясь, дуя на скрюченные болезнью пальцы. Потом повернулся ко мне, и я впервые по приезду имел возможность рассмотреть его подробно. Как же все они постарели, те, что старше меня. Или я позврослел? Катберт не испытывал никакого почтения ко мне, для него я по-прежнему оставался скорей мальчиком, чем епископом:
— Говорят, ты взялся за ум с тех пор, как получил сан?
— Кто же это клевещет?
— Да вот его милость Уитсом всё шлет и шлет госпоже письма.