Она смотрела на меня с глубоким весельем в глазах:
— Видимо, так.
У меня серые глаза моей матери.
— Возможно, ты станешь наиболее великим из всех… из оставшихся, упокой, Господи, его душу.
Она знала, на что нажать человеку с unblessed hand. Тем, кому не дано любви, достается величие. Могучие прелаты Шотландии поднимались до невиданных высот… и мне оказаться среди них? Я не мыслил себя наверху, быть может, напрасно.
— Власть над душами смертных и власть беспечальной смерти на правой руке… кто сможет теперь остановить тебя?
Иногда я думаю, что совершенно напрасно она сказала мне те слова — мне, пятнадцатилетнему мальчишке, ибо разбудила дьявола. Этими словами она завершила акт моего рождения, акт творения, начавшийся так больно и трудно пятнадцать лет назад тоже в марте. Иметь такую невероятную свободу внутри себя и не иметь ограничений извне… купила ли она меня? Да, купила. Ибо то было большим, чем простое признание в материнской любви. В тот миг она увидела меня подлинным — и я сам увидел себя ее глазами.
Но было одно дело, которое требовало завершения именно сейчас.
— Хорошо… когда же мы уедем, что станет с остальными, с оставшимися?
— За меня не стоит беспокоиться. Если понадобится, я призову Рубцованного Джона…
— Сюда⁈
— Зачем же? Достаточно будет стравить их с Лафнессом.
Еще очко в пользу леди-матери. Она разговаривала со мной как с равным, впрочем, за это и поплатилась.
— А что же будет с вдовой моего брата? Она желала вырастить сына в Хейлсе, мне помнится.
— Она больше не нужна. Чем скорей она нас покинет, тем лучше.
— Прежде чем она уйдет, следует вернуть то, что ей принадлежит.
— Что же?
Она, вероятно, ожидала слов о деньгах, о вдовьей части, и напряглась, ибо Маргарет Хепберн не любила выпускать из рук однажды прибранное, но я сумел удивить ее, хоть и ненадолго:
— Ребенка.
— Ты хочешь вернуть племянника в Хейлс⁈
— Не обязательно. Вероятно, там, где он есть, ему действительно безопасней. Но мать имеет право видеть его, их не следовало разлучать.
— Я, благодарение Богу, и без тебя разберусь, Джон, что делать следовало, а что и нет. Кроме того, ребенок ей не принадлежит. Он наш.
— А это уже не по-божески и не по-людски.
— А по-божески Адам был бы жив. Далеко не все свершается Господним соизволением, Джон, как раз напротив. У нее нет никаких прав на ребенка, именно по-людски. Она должна быть благодарна, что Адам взял ее за себя — с ее-то прошлым, и что ребенок теперь в безопасности. А тебе, Джон, если ты так любил брата, как мне казалось, следовало бы думать о нуждах его сына, а не держать руку его вдовы.
— Я и не держал бы ее, будь в вас хоть немного справедливости к слабому. Так напоминает вашего покойного супруга, леди… уж не заразились вы от него этой скверной, прежде чем дали выпить горячего вина?
О, что это был за взгляд! Как если бы я смотрел на себя самого. Губы ее сухо сжались, однако она выдержала бурю внутри, не промолвив ни слова.
Я подтвердил:
— Я знаю.
— Откуда же?
— Подслушал. И если об этом станет известно…
— Так что с того? Все впустую. Кто смог бы предугадать, что Адам вскоре отправится за отцом… а новым графом станет… этот! Ее сын.
— Его сын.
Тут я понял, что отослав его от себя, она защищала ребенка и от себя тоже — в том числе.
— Знай я об этом…
— Что?
Она промолчала. И уж не овдовел бы тогда слишком рано мой старший брат? Какая бездна скрывалась у меня под ногами.
— Что с того, — повторила она иным тоном, — если я понесла наказание. Вначале Адам, а после и Мэри-Маргарет. Моя единственная!
Плечи ее дрогнули. Острая жалость общей болью отозвалась во мне, но надо было дожать:
— Есть то, чего вы хотите от меня. А также иное, чего от вас хочу я. Не будет вашей доброй воли — не станет и моей. Я должен знать. Уж вам-то лучше всех известно, мне нет никакого дела до Патрика, подыхающего в Лиддесдейле, и до Уилла, которому никак не придет время взрослеть. Или вы доверите мне местонахождение мальчика, или я не поеду в Лиддесдейл — зачем бы вам оно не понадобилось на самом деле. Напротив, поблагодарив вас за богатый епископский скарб и завещав его бедным, немедленно сяду в седло, вернусь к францисканцам и… там отрекусь от сана, приняв строгий монашеский обет. Что помешает, дорогая леди, вам и семье пользоваться, как вы рассчитывали, доходами епископата в Брихине до моего совершеннолетия и вхождения в должность.
Деньги. На это я всегда мог нажать. И по тому, с каким потрясением взглянула она на меня, понял, что нажал верно.