Что навеяло подобные воспоминания? На днях Никита, сидя в пышечной, приметил в девушке с соседнего стола знакомые черты. Та, обратив внимание на взгляд, тоже его узнала и, прежде чем успела прожевать пончик, выдала собой Милу Секретову, с которой не виделись уже лет семь, с самого выпускного вечера. После того как Никита пересел к ней за соседний стол, между ними состоялся стандартный диалог системы: «Привет! – Как дела? – Нормально…». В другой день диалог, вероятно, не получил бы глубокого развития, но сегодня был не другой день. Мила удивила Никиту признанием, что искала его. Удивила, поскольку в школе они если и общались, то на сугубо узкошкольные темы, в рамках какого-нибудь кружка. Помнил он больше за ней конкуренцию, возникшую между ними на уроках литературы, которую к своей досаде Никита все же не выдерживал и оставался № 2. А ведь Мила и без того успевала во всех науках, а Никите так хотелось побыть лидером хотя бы в одном предмете, но нет – и литературу она знала посильней, в особенности отечественно-допереворотную. Во многом потому, что летнее межсезонье пускала на чтение художественных произведений, а не на игру в футбол за ящик пива, как это делал Никита, тщетно пытаясь потом ликвидировать отставание в осенних чтениях под одеялом.
Не сказать чтобы Никита был зол на Милу, просто общаться с нею в те годы не находилось причин, не говоря уже о том, что такое общение могло быть еще и чревато для репутации, ведь общение с умной и неприметной отличницей могло скорее пойти во вред и привести к ненужным насмешкам. Тогда как насмешка, известно, в школьных коридорах – куда серьезнее, чем столбцы двоек в дневниках. Да и как было возможно тогда общаться с подобной идеалисткой, которая, казалось, во всем всегда видит исключительно добро и свет. А Никита и в ту уже пору не был адептом безудержного оптимизма, всячески пытаясь выдавать себя за некого реалиста, вечно считая свою точку зрения зрелой и разумной, к сожалению, и сам не замечая того, насколько часто она на самом деле колеблется и меняется. Нет, в ту школьную пору не было решительно никакой возможности и необходимости в общении с подобной девочкой. Нравилась Никите тогда совсем другая девочка, но только до тех пор, пока не спросила его на диктанте, а как правильно пишется: «апелляция» или «эпиляция».
И вот теперь Мила искала его. Правда, быстро выяснилось, что не совсем его и не так чтобы его одного. Сейчас она с ожиданием ответной реакции и с надкушенной в руке пышкой сообщала, что намерена вновь собрать класс. И что она так рада, так рада, что встретила Никиту вот так запросто, совершенно случайно, да еще и в столь чуждом для нее районе города, где оказалась по работе. Отличная примета! Никита вспоминал, что с выпуска минуло уже лет семь, и с тех пор собирались лишь однажды, да и то как-то скороспело, на первую же осень после завершения школьной партии. Да и там получилась плохо замаскированная под встречу пьянка, куда заявились все те же персонажи, которые и без того безвылазно тусуют во дворе.
Мила молвила о том, что назрел исторически обоснованный момент для воссоединения, что настала пора узнать кто, как и чем живет, чего успел и куда пропал. Вспомнить все самое лучшее былое, рассказать свежее из своей жизни, студенческой ли, взрослой, материнской, какой бы она теперь ни стала. «Ведь жизнь прекрасна, не правда ли, Никит?». Никита хотел было сострить, как в анекдоте «Да разве ж это жизнь?», но вспомнив, кто перед ним сейчас, обезоруженный внимательным и ждущим взглядом, все-таки задумался, что жизнь нынешняя, действительно, по временам не лишена различных радостей и приятностей. Но и о неприятностях и нестыковках забывать нам негоже, ведь они все равно играют в большинстве. И в большинстве своем доминируют и довлеют, и служат первопричиной для телодвижений. Да и распределение радостей сомнительно, но тому есть целый комплекс макропричин и объяснений, обусловленных разными социально-культурными аспектами – вроде скверной наследственности, особенностями микроклимата, не говоря уже о специфике субъективного восприятия всего этого компота. Да и стоит ли слепо стремиться к предлагаемым обществу злоупотребления радостям, зачастую навязанным извне, когда, очевидно, жизнь несравненно проще и умнее, чем в рекламных уловках, да и не стоит ли принять ее как несомненную данность, как бы она ни складывалась, а уж тонкую взаимосвязь причинно-следственных и беспричинных, казалось бы, вещей, так и вовсе уловить не всегда возможно. Когда случается, наделаешь какую-нибудь дерзость, когда сам во всей полноте понимаешь, что не прав, а потом дней семь к ряду творишь добро, помогаешь всем встречным дедушкам и девушкам, подаешь милостыню беднякам, – тогда, когда и сам по всем общемировым понятиям являешься бедняком, – и вроде как количество проделанного в сжатые сроки добра по всем категориям совести уже достигло того уровня, когда можно считать, что тот инцидент с дерзостью уже исчерпан, замят, как тут – бац… и наказание, словно пробиваясь через толщи световых лет, поспело и настигло. И вовсе не обязательно, что в качестве внешне-неприятного и поучительного события с непременно назидательным подтекстом, а бывает, что и просто в формате дурного, мучающего сна, после которого весь день насмарку: обесценен и напрасен бывает день после такого сна. Сейчас Никита понял, что все-таки не до конца уверен в том, что именно Мила имеет в виду под «жизнь прекрасна». Да и что там за правда в ее «не правда ли?», а потому на поставленный вопрос ответил просто: «Пожалуй, так».