Но Я, напротив, всегда думалось, что его отношение к женщинам подчеркнуто благосклонно и прогрессивно. То есть: Я Никогда Не подавал им пальто, давая яркую возможность сверкнуть самостоятельностью и Не ставя под сомнение умение одеваться. Не скакал наперерез, чтобы успеть первым отворить дверь на выходе из шумного кабаре, тем самым Не намекая на свое физическое превосходство, Не выказывая притворную учтивость, которая, как широко известно из уроков прикладного обществознания, все равно ведь куда-то неизбежно исчезает, когда в интимной полутьме опадают одежды, и, тем паче, стартуют будни быта. И уж тем более, никогда Не доводилось Я избивать прекрасную даму, томительно гадающую о сложившемся к ней отношении, а ведь побои – что даже вошло в поговорку – являются одним из вернейших признаков влюбленности в наших широтах, даже как бы показателем подлинности чувств и доказательством примет. Но Я, увы, был слишком застенчив, чтобы вот так с ходу раскрывать карты.
Таким образом, Я буквально кричал о том, что он не какой-нибудь там пещерный шовинист по признаку пола. Что не считает женщину породой более низкой, слабой, а, напротив, признавал, что в иных аспектах социальной жизни славный пол может даже нехило перещеголять, переплюнуть и даже дать прикурить. К тому же Я тщательно чтил права и свободы, кстати, даже специально кем-то заботливо записанные в Конституцию, которую Я так любил полистать перед дремой, ведь отличное снотворное, дарующее законные сны. Короче, Я фактически являлся теневым агентом феминизма, проводником этих все еще таких озорных в наших неуклюжих краях идей, где могут помыслить свысока не то что о женщинах – о секундах!
Вы же знаете, Ева Адамовна, как наши тоталитарные дни толерантно прославились не только громкими прорывами в области нанотехнологий и успехами в сфере необычайного гостеприимства вообще ко всем, но и фактически полной реабилитацией гомосексуализма, приобретшего черты модного молодежного движения. Да, да, я пишу эти строки, рискуя прослыть старорежимным старообрядцем, категоричным консерватором, безнадежно отсталым от сутулых норм. Все перемешалось в доме Вавилонских! Есть ли жизнь на Марсе, нет ли – всем давно плевать. Но мы-то с вами знаем, Ева Адамовна, что на самом деле и на Земле никакой жизни нет. А только достоверная кажимость, затягивающая своей правдоподобностью. Простите, кажется, я опять наговорил слишком много очевидного, так что… Возвращаюсь к своему Я.
Я только хотел этим сказать, что необычайная лояльность и приверженность, жертвенность и самоотверженность, жесткая бескомпромиссность в борьбе за утверждение равноправия женского сословия, так противоречиво не приводила Я к личному счастью. Шелушащаяся изнанка тупикового мышления, наверное, и приводила к так называемому одиночеству, которое то и дело приключалось в жизни. Да что там «наверное» – наверняка. Я иногда настораживался, попадал под изнурительный самоанализ, много думая. Возможно, именно в один из таких мысленных дней к нему и двинуло понимание: «Как же так? Я же убежденный и плазменный феминист, но сами женьшени полагают меня женоненавистником…». Во мне словно бы уживаются две прямо противоположные сущности. Конфликт внутреннего с виноватым, смешного с внешним. Вот так оно и бывает, Ева Адамовна.
Изучая труды отшумевших свое революционеров, анархистов, шевелителей ленивого народа, Я прочел как-то про «низы не могут» и учел это. «Так, так… (это заработала мысль). Хм. Ха!». И, действительно, бывало порой сложно понять мотивы тех, за чьи свободы Я был готов так постоять. Последовательницы Евы Той Самой вели себя крайне непоследовательно. То на всех углах твердили, что «ничем не хуже», что «сами все могут», т. е. и самобытны, и самостоятельны, и на дух не переносят «кухонного рабства». Но стоило им лишь предоставить нереальную свободу действий, движений, решений, как вдруг затягивались совсем другие песни. Мол, потребен «настоящий мужик», который «все сделает». И «гвоздь забьет», и «завтрак в постель» подтащит. Понравится маме, поможет папе. Стойко стерпит измены, перемены. Поощрит капризы, придумает сюрпризы. Ну и дела, Ева Адамовна… Ну и дела.
Вышесказанный ребус не тянет на приличную головоломку, если вспомнить все… и слегка масштабировать причину проблемы. Хотя проблемы, говоря быстро, никакой и нет: есть тенденция, восходящая к традиции, напоминающая нам о базовых умопостроениях и настройках народонаселения. Готового десятилетиями мечтать о некой свободе, терпя лишения, нося с собой обиды, проклиная всякие несвободы; приученного стенать под гнетом «кровавой гэбни», которая и книгу интересную из клешни выхватывает, бросая надолго в каталажку за любую шутку, и в зарубежные пространства не пускает. Лишь бы не увидел там народ-победитель чего лишнего: как там поживают разгромленные немцы-японцы с загнивающими французами-британцами. И вот железная занавесь, падла, пала. Вроде бы Свобода. Предсказуемо не абсолютная, блевотная, вялая. Но ведь и после длительного голода нельзя сразу обильно обжираться – чревато для чрева. Демократия. Свобода строить воздушные замки. Думать головой, или же пользоваться ею только для приема пищи. Вести беседы о бабочках редких окрасов, или задумчиво молчать в ответ. Читать какой-нибудь новомодный «fiction», или читать по слогам. Стремительно обогащаться, или внезапно беднеть в подвалы.