Но разве жалко нам, Ева Адамовна, тех стариков, которым наобещали к 80-му году настроить «светлое будущее» под романтичным, но несколько абстрактным кодом «коммунизм», а вместо этого провели вокруг пальца Олимпиаду. А может Олимпиада – это и есть коммунизм? Все изначально равны, сильны, быстры… А тех самых, кто были быстры и сильны тогда – через десяток лет киданули на помойку истории, как отработанный материал. Обвалили счета в банке, удерживая стадо на поводке смешных пенсий. Так ведь государство ж не брезгует еще и забирать эти подачки назад, почти в полном объеме (то есть одной рукой дает, а другой забирает), под предлогом неких «квартплат», читай, все тех же «коммунистических услуг». Неспортивно все это. Только у стариков нет свободы. У остальных – есть. Но что начал делать наш былинный народ, получив ее? Остервенело жать в кнопку Escape – верните, как было! И, конечно, крепко тосковать по «сильной руке», которая «наведет порядок» и даже изредка приласкает. Позабыв, что та же рука значительно лучше умеет душить и думать за всех. Но это ли не то, что нам надо? Не думать. Никогда и никак. Вывод: Народ и женщины едины – думать за себя, а не ходить строем под звуки трубы, вдруг оказалось и показалось уже слишком…
Одиночество – это когда Один Ночью. Страшно, скучно. Страшно скучно. Дикообразно все… Того и гляди, из-под кровати вырвется какой-нибудь кошмарный монстр с перекошенной мордой, искажающей самые недобрые намерения. Паровозик, бывший все эти годы игрушечным, вдруг сходит с заданного рельсами пути и начинает немыслимым маршрутом пыхтеть в направлении зрачков, попутно пренебрегая всеми знакомыми законами классической механики и, что совсем уж неслыханно, Российской Федерации. А вроде как презумпцию невиновности пока еще никто не отменял. Но паровозик продолжает нести в затхлую комнатную атмосферу ароматы и пары чего-то крайне тревожного, отрезвляюще мистического, хичкоковского. Выражаясь предельно – в такие минуты становится не так уж и скучно. Вечер перестает быть темным.
Бывает мнение, что многие не терпят в одиночестве другого: никто с утреца не привнесет кофейца к надувному матрацу, не встретит вечерком с придуманным ужином и откупоренной уже улыбкой пивка – мягкой и свежей, как полотенце. Не добавит в жизнь чутка какого-никакого, а смысла. Не снимет подозрений о ненормальности, не успокоит общественное сомнение. Не с кем в одиночной камере продолжить свой блестящий дворовый род. Но как дальновидно выражались в нашем детском адике: «Тебе смешно, а мне обидно. Тебе – говно, а мне повидло». К чему я клоню, Ева Адамовна?
Смею спросить: много ли стоит подобное говноодиночество в сравнении с одиночеством подлинным, извечным, космическим, которое питает ум с самого детства, которое нам прививали, может быть, вместе с прививкой «манту», в том самом детском аду, где нам давали курс «Введение в астрофизику». Вводили в курс дел. Но стоило лишь однажды всерьез задуматься о космосе, и все – считай, пропал. И мы пропадали, делаясь на всю жизнь душевнохромыми и озадаченными. Мы более уже не спали в тихие часы, только притворялись.
Как им не стыдно: жить повседневными и обычными делами в окружении бесконечности, которую чтобы представить – и целого мозга мало. Даже всех наших маленьких коллективных мозгов, скованных в сеть. Когда вдруг ночью, просыпаясь в прохладном бреду, вспоминаешь, что даже прославленный Гагарин, по большому счету, ничего и не открыл, а так. Ведь чтобы познать космос необязательно в него летать. Это знакомо всем, кто интересуется и кое-чего понимает. Вернувшись, Гагарин просто очнулся назад. Так и не поведав нам ничего дельного… Да нет там ни хрена! Кроме разве что могущественных инопланетян, бесчисленных звездочетов, небесных небожителей и канцелярий. Но где, где все они были, чем себя проявили, когда Я так нуждался в помощи? Искал ее в глазах якобы случайных прохожих, преданных кому-то друзей, подозрительных подруг. А как показательны в своем невежестве заядлые телескопщики, занятые каким-то постыдным межгалактическим подглядыванием, тогда как любой земляничный ребенок еще знает, что разумозг – это и есть, в сущности, космос, и даже больше того. Так стоит ли, Ева Адамовна, понапрасну ковыряться в небесах, когда не наведен еще порядок даже в чердаках?