«Эти руки, большие увесистые лапы, грубые мозоли, тонкие полоски грязи, въевшиеся так глубоко, что их было не смыть».
«Руки, эти руки и этот голос».
Андрей задрожал всем телом, горячая кровь хлынула в руки, отчего пронзительная боль тут же ударила по голове. Каждый палец был словно зажат в невиданных тисках, вертелся и пытался выскочить на свободу. Но руки его больше не волновали. Андрей побежал к тому переулку, где сидел на коврике для йоги, прямо на снегу его отец. Он знал это наверняка и нисколько не сомневался.
На месте никого не оказалось, лишь пронзительный ветер все так же выдувал остатки тепла, огибая каждый палец на руках.
- Черт! – придя в себя Андрей отыскал в глубоких карманах перчатки и медленно стал надевать, размышляя – куда бы мог он пойти.
Обойдя один дом, а затем квартал, делая очередной круг Андрей вдруг отчетливо понял, что если сейчас не отыщет отца, то потеряет того навсегда. Действовать нужно было решительно, поэтому, первым делом он заскочил на работу и взял машину. Охват поиска увеличился. Пока он колесил по городу, всматриваясь в каждого прохожего, то никак не мог выкинуть воспоминания из головы об отце, именно сейчас они бились как живые, в такт сердцу. Он думал, почему отец ушел, почему оставил семью, почему выбрал другой путь, как докатился до такой низкой жизни, почему сразу не узнал его, а может узнал, но не стал окрикивать.
Когда поиски предвещали провал, когда прохожие на улице начали редеть, Андрей остановился. Он не знал, стоит ли ему продолжать поиски, нужно ли искать того, кто так успешно скрывался уже целых пятнадцать лет.
Ветер продолжал разносить по округе мелкие частицы снега, выходить на улицу больше не хотелось, только при одной мысли начинали болеть пальцы. И вот. Глядя перед собой, сжав руки в кулак он сидел и смотрел, как один прохожий неуверенными шагами прошел по переходу, большой рукой – лапой смахнул свежевыпавший снег со скамейки, постелил резиновый коврик, сложенный в несколько раз, и тихонечко сел.
Андрей выскочил из машины в тот же миг, подошел к сидевшему, молча смахнул снег с другой части скамьи и молча сел. Он не знал, о чем нужно говорить, не знал, как себя нужно вести, от чего-то он ждал, когда все решится само собой. Но только чуда не случалось, время шло, и никто не решался заговорить первым. Подъехал автобус, тот кто постарше медленно встал, и зашагал в открывшиеся стеклянные двери. Поднявшись на одну ступень, он было заколебался.
- Коврик свой оставил, - сказал Андрей в след.
Отец остановился, тяжело выдохнул и спустился со ступени. Двери закрылись и автобус тронулся с места, окатив уставшего, пожилого мужчину дымом из выхлопной трубы.
- Значит, все-таки узнал, - хрипло сказал отец.
- А ты все продолжаешь сбегать, - с упреком ответил Андрей.
Тот что постарше поднял коврик со скамьи, стряхнул от налипшего снега и начал медленно сворачивать, а когда закончил, то достал сумку-чехол с длинными лямками и начал старательно прятать свою вещь. Закончив, закинул сумку на плечо и сказал: «Простынешь, скамья совсем холодная».
Разговор не клеился и каждый не знал, как поступить дальше, они бы могли простоять так целый вечер перекидываясь самыми опустелыми фразами.
- Где ты сейчас живешь? Давай довезу, из-за меня ты пропустил автобус, следующий придет через час, не раньше.
- Через час, - с досадой ответил тот, что постарше.
- Ну дак что, едем?
Отец приподнял плечо, мол давай и вот они мчаться по шоссе, выезжая из города.
- Здесь совсем недалеко поселок стоит Гусьевка, на автобусе всего три остановки ехать. В самой Гусьевке раньше народ жил обыденный, злой, мужики да бабы пилит, ругались матом, да дрались почем зря. Обыденная сельская жизнь, во всей красе, - Андрею было трудно поверить, что все эти слова лились из того человека, который совсем недавно мог молча стоять и рассматривать лишь одни свои мозолистые руки. – Монотонную деревенскую жизнь перевернули новые заселенцы с широким карманом. Начали вырастать добротные избы, коттеджи, глухая деревня потихоньку стала превращаться в зажиточный поселок.
- Хочешь сказать, что ты сейчас живешь в коттедже?
- Не, нет, что ты. Я о людях, о их доброте и понимании, помощи.
Андрей никак не мог понять, о чем шел разговор, к чему все это было сказано.
Отец продолжил: Вон стоит дом с красной крышей, то Григорыча, отличный мужик, хозяйственный, начальник на каком-то мелком производстве. А вон та здоровенная изба Платоныча, ему уже за девяноста, а бегает совсем как молодой.