Фома не видел, как Лиза, слушая Глеба Ивановича, долго смотрела в темное, глубокое небо и беззвучно заплакала, прижавшись к подушке.
8
После того как ученики разошлись по домам, а Фома лег спать, Лиза и Глеб Иванович вышли из комнаты и отправились в степь. Они пошли довольно далеко, к самым холмам, и там сели на бровке полынных зарослей.
В степи стояла та глухая тишина, какая бывает только вдали от больших городов и от железной дороги. Эта степная тишина не была мертвым безмолвием — ночная степь жила своей жизнью, но в ней не было того невнятного, бесконечного гула, который в городе не прекращается ни днем ни ночью. Общая тишина ночи только подчеркивала и оттеняла немногие звуки в степи.
Тут можно было услышать все: как протяжно и тонко перекликнутся сверчки, как прошелестят и умолкнут травы или пройдет, крадучись по зарослям полыни, осторожный хорек. Тут, в этой тишине, ощущалось само дыхание вселенной — от легкого ветерка до еле слышного подземного шороха живых существ.
Степь лежала тихая, окутанная сумраком августовской ночи, и над степью сияло высокое темное небо, на котором мерцали звезды. Среди этих мириад звезд,— то далеких, еле заметных, то таких ярких, что можно было различить оттенки их мерцающего свечения,— пролегала призрачно-светлая, повитая искрящейся дымкой, полоса.
В ее безгранично глубокой протяженности, еле-еле видимые, почти недоступные человеческому взору, уходящие в небесную высь, слабо светились самые далекие звезды, и их было такое множество, что они уже не отделялись одна от другой, а казались трепетной туманностью, тающей в синеве великого пространства, которому не было ни начала, ни конца...
Лиза коснулась рукой руки Глеба Ивановича и прошептала:
— Я слышала ваши слова о быстролетящих звездах и о тех звездах, которые в силу законов своего движения отстают, покидают звездный рой и остаются в одиночестве... Я слышала это, и мне стало страшно.
— Лиза, расскажите, что с вами произошло и почему вы тогда перестали писать мне,— сказал Глеб Иванович.
— Я все расскажу,— волнуясь, ответила Лиза,— только для этого я приехала. И если вы когда-нибудь сможете простить меня, не сейчас, а когда-нибудь, я прошу вас простить...
И она, отстраняясь от Глеба Ивановича и глядя в сторону, стала рассказывать ему все, что пережила за два года.
Она рассказала о том, как познакомилась с человеком, который был молод, весел и красив, гораздо красивее Глеба Ивановича. С ним, с этим человеком, никогда не было скучно: он умел занимать тысячами мелочей, он окружил ее такой заботой и таким вниманием, что ей казалось, что он живет только для нее одной и что никто другой для него не существует.
— Этот человек служил в армии,— тихо сказала Лиза.— Я не знала, что он там делал, но поверила его рассказам о подвигах, которые он совершил, о страшной опасности, которой он подвергался, я поверила горячим словам о его мужестве, силе, ловкости. Мне тогда не казалось смешным и странным то, что он сам все это рассказывал о себе, потому что он казался мне честным и порядочным человеком...
Словно боясь, что Глеб Иванович не станет ее слушать или будет смеяться над ней, Лиза заговорила торопливо, проглатывая слова:
— Он стал часто бывать у нас, носил мне подарки, говорил о своей любви. Потом он сказал, что его часть уходит в Германию и что мне можно уехать с ним, поступив на работу в их полк по вольному найму.
— Как? — сквозь зубы спросил Глеб Иванович.
— Он так сказал — «по вольному найму».
— И вы поехали?
— Поехала,— прошептала Лиза.— Он говорил мне, что любит меня и всегда будет любить. Он... обещал мне много такого, что меня привлекало тогда, но что сейчас вызывает во мне только боль и отвращение.
— То есть он купил вас тряпками? — грубо спросил Глеб Иванович.
— Нет, что вы! — голос Лизы дрогнул.— Этот человек нравился мне. И я не знаю, как это все получилось...
Глеб Иванович встал, потом снова сел и спросил негромко:
— Вы жили с ним?
— Да,— еле слышно прошептала Лиза.
— Потом он вас бросил?
— Нет, я сама ушла. Я поняла, что он собой представляет, и узнала то, что он скрывал. Его товарищи рассказали мне, что он ни разу не был в боях, что всю войну он прослужил фельдшером в тыловом госпитале, что у него в Одессе жена и ребенок, что он... даже...
— Что? — перебил Глеб Иванович.
— Что он... что его судили за... расхищение... за кражу спирта.
Глеб Иванович стиснул Лизину руку.
— Молчите, Лиза! — хрипло сказал он.— Молчите, прошу вас. Я все знаю, то есть я не хочу этого знать. Я знал только то, что с вами случилось что-то плохое... Я даже предполагал, что с вами могло случиться именно то, что случилось... Подождите! Я предполагал это не потому, что вы были дурным человеком, а потому, что ваша родная мать написала мне, что вы... «устраиваете свою судьбу»... Чудесное слово — судьба!