Он раздражался, путал слова, встал и заходил взад и вперед. Краснея от стыда и жалости к Лизе, волнуясь и вновь раздражаясь, он заговорил с сердитой укоризной:
— Вы никогда не потрудились задать себе вопрос: что такое любовь? Вы думали, что любовь исключает долг, и считали ее цепью легких удовольствий. Я вот любил и люблю вас... Да, да, люблю...
Лиза заплакала и закрыла лицо руками.
— Я не виновата,— всхлипывая и давясь слезами, пробормотала она.— Вы были так далеко... Я не виновата, что так случилось...
— Нет, вы виноваты, Лиза,— стиснул зубы Глеб Иванович,— вы очень виноваты. Вы виноваты уже в том, что не знали и не хотели знать людей, в том, что вы ненавидели труд, в том, что вы поверили лжецу и негодяю...
Он на секунду представил себе облик того самого фельдшера, с которым Лиза жила, и слепая ярость сдавила ему горло так, что трудно стало дышать. Грубая, злая ругань уже готова была сорваться с его уст, но он сдержался и сказал, покусывая губы:
— Пойдемте домой. Мне трудно продолжать этот разговор.
Лиза поднялась, но, взяв за руку Глеба Ивановича, попросила:
— Подождите одну минуту... Вы ведь еще не спросили меня, а я не сказала вам, чем вызван мой приезд сюда... А вы можете подумать, что... мне... что я, после всего, приехала сюда, чтобы...
— Я не думаю этого, Лиза,— упавшим голосом сказал Глеб Иванович.
Он сказал это неуверенно и вновь почувствовал такую жалость к Лизе, что ему захотелось прижать ее к себе, успокоить, сказать о том, что он по-прежнему любит ее и готов верить всему, что она скажет. Но в то же время он страдал от всего этого, а больше всего страдало его самолюбие, и он молча ждал объяснения Лизы.
— Когда со мной случилось это,— волнуясь, сказала Лиза,— я увезла с собой ваши письма... Они помогли мне там. Я часто читала их и поняла то, чего раньше не могла понять... Мне кажется даже, что я стала понимать, что такое любовь... Мне стало жаль всего потерянного мною, и захотелось увидеть вас.
Лиза взглянула прямо в глаза Глебу Ивановичу:
— Мама писала мне о вас, а у Катеньки я после узнала ваш адрес. И я приехала только для того, чтобы рассказать все это... только для этого... Завтра я уеду и никогда не буду беспокоить вас.
Она, всхлипывая, прижалась к Глебу Ивановичу и проговорила, задыхаясь:
— Я думала, что вы... что вы скажете мне — что мне делать и как жить. Я ведь совсем не умею жить, меня никто этому не учил...
— Успокойтесь, Лиза,— с усилием выговаривая слова, сказал Глеб Иванович,— успокойтесь и пойдемте домой. Вам надо отдохнуть. Завтра мы поговорим обо всем, а сейчас вам надо отдохнуть.
Он взял ее под руку, и она доверчиво прижалась к нему.
Так они шли, ни о чем не говоря, подавленные тем, что произошло, и каждый из них думал обо всем этом по-своему, потому что каждый по-своему понимал жизнь и видел свое назначение в жизни не в том, в чем видел другой.
9
Лизу никогда не тревожил вопрос о том, для чего она живет и каково ее назначение. Правда, она училась в музыкальном техникуме и даже любила музыку, но это были ее «занятия», и она занималась музыкой только потому, что таково было желание ее матери.
Окруженная любовью и постоянной заботой родителей, Лиза не знала, что такое труд, и привыкла к тому, что все необходимое для того, чтобы «нормально жить», давалось ей без всякого труда и усилий с ее стороны, ей же оставалось только заниматься собой. И она читала, ходила в театр, играла на рояле, но делала все это без увлечения и без страсти. Единственное, что ее увлекало и заботило,— это была она сама. И она всю свою молодую энергию и волю отдавала мелочным, эгоистическим заботам о том, чтобы у нее были нарядные платья, модные туфли и чулки, хорошие духи и пудра, дорогие безделушки, то есть все то, за что платил деньги ее отец, а она должна была только сказать отцу или матери — чаще матери,— что ей хотелось бы купить ту или иную вещь. И отец ее, известный в городе терапевт, занимаясь, помимо службы, частной врачебной практикой, предоставлял дочери полную возможность жить той беззаботной и бесцельной жизнью, какой она жила, и сам считал эту жизнь не только нормальной, но единственно приемлемой.
Однажды, когда Лизу вместе с другими студентами послали из города в колхоз, чтобы помочь колхозникам быстрее убрать осыпающийся хлеб, Лиза побыла на уборке всего два дня, а на третий день, получив от отца справки и бюллетени, удостоверяющие ее несуществующие болезни, она вернулась в город и весь конец августа, то есть все те дни, когда ее товарищи работали в поле, пролежала в постели с книжкой в руках. С помощью таких же справок отец освободил ее и от работы во время войны, и от всяких дежурств в техникуме, и от всего того, что, по его мнению, могло нарушить нормальную жизнь любимой дочери.