— Мне тяжело говорить,— повторил он,— потому что вы можете подумать, что я обвиняю вас в том, что с вами произошло. Я не хочу обвинять вас в этом, но вынужден говорить о других, более обидных вещах.
— Каких? — спросила она.
— Я сейчас скажу.
Он прилег на бок и на секунду задумался. Лиза смотрела на него сверху вниз, ожидая, и по-прежнему мелко-мелко рвала листья травы.
— Знаете, Лиза,— сказал Глеб Иванович,— для того чтобы быть счастливым, человеку надо видеть многое. Однако есть еще люди, которые живут нудно и мелко... праздно живут...
Он помолчал, подыскивая слова, потом усмехнулся невесело:
— Вы извините меня, Лиза, но вы, кажется, принадлежите к числу таких людей. Да-да. Не обижайтесь на меня. Ведь над вами не было высокого неба, а был только тесный потолок вашей комнаты. Вы знаете,— горячо сказал Глеб Иванович,— есть на земле крошечные насекомые — эфемериды. Их называют поденками, потому что они живут не дольше одного дня. Коротким днем меряют они свою жизнь и не могут заглянуть в то, что будет завтра. К сожалению, у нас еще есть люди, которые уподобляются поденкам. А разве так можно жить?
— Так нельзя жить,— тихо отозвалась Лиза.— Я думала об этом ночью и вспоминала о войне...
— Подождите, Лиза! — перебил Глеб Иванович.— Не нужно думать, что подвиги совершаются только на войне. Без подвига, если хотите, вообще нет жизни, особенно в наше время...
Глеб Иванович не успел договорить то, что хотел, так как к холму подбежала ватага ребятишек. Увидев учителя, дети остановились. Впереди всех стояла плачущая девочка лет десяти, та самая, которая утром клеила мешочки в классе и говорила Лизе, что из трав будут готовить лекарства.
— Что вы? — спросил Глеб Иванович.— Чего ты плачешь, Люба?
Дети переглянулись. Чей-то голос произнес из-за спины плачущей девочки:
— Мишка Поярков побил Любу.
— Мы собирали колоски,— перебил второй голос.
— На третьем участке...
Глеб Иванович нахмурился:
— Подождите, не все сразу. Так я ничего не пойму. Рассказывай ты, Варя.
Худенькая девочка в зеленом платье сложила руки на животе и заговорила, оглядываясь, словно ища подтверждения своим словам:
— Мы, Глеб Иванович, собирали после лобогрейки колоски на третьем участке. Там нет воды, и мы от самого хутора несли тыкву с водой. Когда пришли на участок, Люба закопала тыкву и соломой прикрыла, чтоб вода не нагрелась. Воды в тыкве было мало, по полкружки на каждого. Солнце припекло, нам всем захотелось пить, а воды в тыкве не стало.
— Почему? — спросил Глеб Иванович.
— Потому что Мишка Поярков вылил нашу воду в паучью нору. Он почти что не работал, все убегал куда-то, и ребята видели, как он откапывал тыкву.
— Ну, и что?
— Люба посылала Мишку за водой и пригрозила, что вам расскажет. А он обругал ее, и тыкву растоптал ногами, а потом стал бить Любу...
— Миша, иди-ка сюда! — позвал Глеб Иванович.
Курносый, светлоглазый мальчишка в серых холщовых штанах и в залитой арбузным соком сорочке вышел вперед.
Глеб Иванович спросил его, не повышая голоса:
— Зачем ты это сделал?
— Я не делал,— проворчал Мишка, глядя в землю.
— Врет, врет! — закричали ученики.— Он и воду разлил, и тыкву растоптал, и Любку побил!
— Значит, ты ко всему еще и лжешь мне? — сурово сказал Глеб Иванович.— И, наверное, думаешь, что это пройдет безнаказанно?
— Я хотел пить,— мрачно протянул Мишка.
— А они разве не хотели пить? Или ты лучше других? Другие работали, а ты, вместо того чтобы помочь товарищам поскорее убрать поле, не только ничего не делал, но еще разлил всю воду и побил девочку, которая слабее тебя...
— Я больше не буду,— равнодушно пообещал Мишка, пряча глаза.
— Хорошо, Миша,— подумав, сказал Глеб Иванович.— Сегодня ты поедешь со мной в совхоз и по дороге мы поговорим с тобой. Ступай переоденься и скажи председателю, что я прошу дать мне лошадь...
Когда дети ушли, Глеб Иванович с грустью посмотрел на Лизу:
— Слышали? А ведь мать Мишки Пояркова — лучшая звеньевая в колхозе, вы ее видели на работе, такая пожилая женщина в стеганке, а отец был расстрелян немцами на этом самом холме, где мы с вами сидим. И разве не подвиг заключается в том, чтобы воспитать Мишку так, чтобы он стал настоящим человеком?
— Да,— тихо отозвалась Лиза,— это правда.
Глеб Иванович помолчал.
Даже не глядя на Лизу, он видел ее всю, чувствовал ее беспокойную близость и не знал, как объяснить ей то, что он думал, потому что в нем самом боролись томительное влечение к ней и глухая ненависть к тому, как она жила.