Пока сторож ходил к холму за жеребцом и запрягал его в рессорную двуколку, Кущаев стоял, пережевывая грушу, а Шевалдин ходил у крыльца, сунув руки в карманы. В темноте фыркал и топал ногой жеребец и неугомонный перепел отстукивал свою призывную песню.
— Так говоришь, «расплывчатое свечение»? — зевая, проворчал Кущаев.
— Что? — не понял Шевалдин.
— Это я так, от нечего делать. Ты, брат, не стесняйся. Может, этой твоей Лизе Шестовой надо чего, так ты скажи. Мне вчера привезли ящик винограду, сметаны могу прислать. Свежая сметана. Утром только собрала моя Дарья Романовна. А? Надо же человека кормить, а у тебя, кроме зверобоя да сухого донника, ничего нет.
Он уже пошел было к двуколке, потом повернулся к Глебу Ивановичу:
— Надолго приедет?
— Не знаю,— пожал плечами Глеб Иванович,— может, на один день, а может, останется навсегда.
— Э-э-э! — ухмыльнулся Кущаев.— Так ты, друже, так и говори — жду, мол, невесту.
Шевалдин махнул рукой:
— Какая невеста! Я, брат, сам ничего не знаю.
Кущаев и Фома уселись в двуколку.
— Ну, ладно,— серьезно сказал Кущаев,— будет видно, утро вечера мудренее...
2
История с Лизой Шестовой, девушкой, приезда которой ждал хуторской учитель Глеб Иванович Шевалдин, тянулась около пяти лет. Вскоре после того как началась война, жена и трехлетняя дочь Шевалдина погибли на пароходе, наскочившем на мину близ Очакова. Вторая, старшая дочь, Катя, была спасена матросом и отправлена в Сочи, где жила ее бабушка, мать погибшей жены Шевалдина.
Все это произошло в мае 1942 года, когда Глеб Иванович был в армии и его дивизия держала оборону под Белгородом. В тот самый день, когда Шевалдин получил письмо от тещи и узнал о смерти жены и младшей дочери, немцы прорвали участок нашей обороны, и дивизия начала трудное отступление, которое длилось полтора месяца.
Лейтенант Глеб Шевалдин служил в саперной роте. Эта рота не отдыхала ни днем ни ночью, и ему, Шевалдину, даже в те редкие часы, когда он мог растянуться где-нибудь на соломе или на полу разрушенной, покинутой хозяевами хибарки, не удавалось подумать о жене и отдаться своему горю, потому что он, смертельно уставший, мгновенно засыпал и спал до тех пор, пока его не расталкивали, и он снова начинал свою изнурительную, опасную работу.
Так проходили дни, и он, понимая, что его личное горе было только малой частицей того чудовищно-большого горя, которое переживали сотни тысяч людей, вдруг почувствовал однажды, что боль его тяжелой утраты притупилась, словно ее покрыла холодноватая, затвердевшая кора равнодушия. Его удивило и даже испугало это чувство, потому что жену — и особенно дочь — он любил, но время брало свое, и он смирился со своим одиночеством и решил: «Если останусь жив, то отдам всего себя дочери Кате и буду жить для нее».
Он неохотно и скупо говорил своим товарищам по полку, что никогда не женится и не изменит памяти покойной жены, но однажды в южном городе, где его рота строила большой мост, он встретил молодую девушку Лизу Шестову. Лиза была дочерью врача, у которого Шевалдин стоял на квартире. Вначале Глеб Иванович не обратил на нее внимания и почти не разговаривал с ней, но потом, когда Лиза — она училась в музыкальном техникуме — стала играть ему по вечерам на рояле, приходила встречать его на берег реки, и он по ее молчанию, робким и смущенным взглядам понял, что понравился ей, что-то внезапно изменилось в нем, и он потянулся к этой красивой, мечтательной девушке.
Шевалдин ни разу не сказал Лизе о своей любви, и она тоже ничего ему не сказала, но когда мост был закончен и саперная рота покинула город, Глеб Иванович получил от Лизы письмо, в котором девушка писала ему о том, что скучает по нем, будет ждать встречи с ним, что она уже полюбила его дочь Катю, которую никогда не видела, только за то, что Катя — его дочь.
Так между ними началась длительная переписка. Война продолжалась, войска перешли в наступление, саперная рота все дальше уходила от южного города, где жила Лиза, но в адрес полевой почты Шевалдина все чаще приходили милые девические письма, и он все чаще отвечал на них и однажды вдруг понял, что любит Лизу так безраздельно и глубоко, что не представляет жизни без нее и что ближе и дороже этой девушки у него никогда никого не будет.
Все ее письма — их за три года войны собралось около ста — Шевалдин хранил в полевой сумке, всюду возил с собой, а в часы отдыха, уединившись, перечитывал одно за другим, и ему казалось, что он, читая крупные, по-ученически размашистые строки, слышит голос Лизы, видит ее светлые глаза, руки, всю ее, такую близкую и такую далекую.