В голосе Лизы звенели слезы, и она, сжимая руку Глеба Ивановича, сказала совсем тихо:
— Я решила остаться тут только ради вас, потому что я люблю вас и, может быть, когда-нибудь пойму то, чего сейчас не понимаю. Не думайте, что это каприз. Я все обдумала и решила остаться, потому что теперь, после этой встречи, мне нельзя, невозможно потерять вас.
Глеб Иванович остановился.
Обняв Лизу, он прижал ее к себе и стал целовать ее рот, волосы, соленые от слез глаза...
— Сядем, Лиза,— сказал он, наконец.
Они сели на траву.
Глеб Иванович закурил. Огонек зажигалки на мгновение выхватил из темноты их руки и лица и погас. Лиза долго ждала, что скажет Глеб Иванович, а он все молчал, думая о чем-то, и когда заговорил, Лиза не узнала его голоса, полного мучительной боли и страдания.
— Что я могу сказать вам, Лиза? — медленно и глухо начал он.— К сожалению, вы, действительно, ничего не поняли. Я очень благодарен вам за вашу готовность принести такую тяжелую для вас жертву, но... но я не могу ее принять.
Он резко повернулся к ней и спросил, кусая губы:
— Вы слышали... или нет... вы чувствовали когда-нибудь, что такое настоящее творчество?
Он привстал и возбужденно взмахнул рукой:
— Вы увидели сейчас только мертвую степь, правда? Вы увидели только диковатого Мишку Пояркова, у которого порванная рубашка задубела от арбузного сока? Вы увидели только никудышную, чахлую яблоньку, которая погибает от зноя в неласковой тощей земле? Вы ведь только это увидели, Лиза?
Хриплый голос Глеба Ивановича зазвенел:
— Вы ведь только это увидели? — повторил он.— А я вот вижу то, чего еще нет, но что будет. Я вижу золотую, в рост человека, пшеницу в этой мертвой проклятой степи. Я вижу пышные яблоневые сады, в которых ветви гнутся до земли от налитых соками плодов. Я даже вижу Мишку Пояркова, который будет умнее, лучше и счастливее меня... Я все это вижу потому, что в общем труде людей уже есть и мой большой труд. Как же я могу покинуть все это? Как же я брошу то, чего я так жду?
Уже не скрывая злых, непрошеных слез, он поднялся и сказал твердо:
— Нет, Лиза. Я не могу принять вашу жертву. Вам надо уехать потому, что пребывание ваше здесь причинит боль и мне и вам. И только тогда, когда вас потянет сюда и вы увидите то небо, которое видят люди, только тогда приезжайте, я буду ждать...
Молча пошли они по степной дороге и ни одним словом не нарушили тягостного молчания.
12
Рано утром Лиза собралась уезжать. На станцию ее отвозил Фома, так как Глеб Иванович должен был начать занятия в школе.
— Мы пойдем вперед,— сказал Глеб Иванович Фоме,— а ты догонишь нас у Волчьей западины...
Лиза была одета в то же белое платье, в котором она приехала, и та же синяя косынка лежала у нее на плечах. В последний раз взглянув на окруженный молодыми яблонями дом на холме, Лиза подала Глебу Ивановичу руку, и они пошли в степь.
На степных травах, словно легкая изморозь первых холодов, серебрилась обильная роса, в недвижном воздухе стоял запах осеннего увядания, терпкий и влажный запах отдыхающей земли.
Когда впереди показалась Волчья западина — розовеющая под утренним солнцем неглубокая солонцовая плешина, Глеб Иванович остановился.
— Прощайте, Лиза,— угрюмо сказал он,— мне пора идти...
Лиза посмотрела на его измученное, осунувшееся лицо, и острая боль сжала ее сердце. И вдруг, глядя на Глеба Ивановича, на тронутую холодноватой росой степь, на красный край школьной крыши, которая еще виднелась за холмом, вдыхая всей грудью резкий запах земли и ощущая всем телом глубокую и чистую синеву неба, Лиза с ужасом подумала о том, что она уже не может покинуть все это, потому что тут останется что-то, ставшее для нее дорогим,— не только человек, стоящий перед ней, но и нечто гораздо более значительное, чем он, то самое, что держит этого сильного, мужественного человека в степи.
Она слабо улыбнулась и сказала тихо:
— Почему вы так... почему вы не хотите, чтоб я... чтоб я осталась?
Брови Глеба Ивановича дрогнули. Он крепко сжал Лизину руку и, подавляя в себе желание сейчас же, сию минуту сказать о том, чтоб Лиза осталась,— вместо этого сказал отрывисто:
— Нет, Лиза. Уезжайте. Это будет лучше для нас обоих. Я не хочу, чтобы вы через год упрекнули меня в том, что я погубил вашу жизнь. Вы именно так сказали бы мне. А я не хочу, чтоб моя любовь к вам была оскорблена прикосновением этого... Уезжайте, Лиза...
И он произнес, наконец, то, что считал самым сокровенным и самым важным: