Но вскоре после окончания войны Лиза вдруг перестала писать. Глеб Иванович — полк его стоял в Южной Германии — посылал ей письмо за письмом, передавал через уезжающих товарищей полные мольбы записки, но никакого ответа не было. Уже перед самой демобилизацией он получил короткое сухое письмо от Лизиной матери, в котором было сказано, что Лиза уехала из города, что адрес ее пока неизвестен и что Шевалдину не следует беспокоить девушку, которая «устраивает свою судьбу»...
Мучаясь желанием побывать в том городе, где жила Лиза, и узнать все при встрече с нею, но вместе с тем заподозрив что-то неладное и подчиняясь оскорбленному самолюбию, Шевалдин перестал писать, а после демобилизации уехал в глухой степной хутор и стал работать учителем. Перед отъездом на хутор он побывал в Сочи и договорился с тещей о том, что Катя поживет у нее до тех пор, пока он устроится по-настоящему.
Так прошел год, Глеб Иванович весь отдался работе и старался не вспоминать о Лизе, но в июле получил письмо от Кати, в котором дочь сообщала, что Елизавета Сергеевна Шестова просила прислать его адрес. Через три недели Шевалдин получил телеграмму от Лизы. В телеграмме было сказано, что Лиза едет к нему.
3
Проводив Кущаева и Фому, Глеб Иванович долго сидел на крыльце, закрыв глаза. Думая о завтрашней встрече с Лизой, он как будто вновь переживал все то, что было пережито за пять лет, и томился и мучился в тщетных поисках ответа на вопрос — что означает приезд Лизы и как ему держать себя после всего, что произошло.
Он открыл глаза. Перед ним, облитые мягким светом молодой луны, стояли тонкие яблони. Их слабые, неокрепшие стволы были подвязаны к кольям, вбитым в жесткую, неподатливую землю. Глядя на яблоневые саженцы, Шевалдин вспомнил, как трудно было копать ямы в твердых, слоистых солонцах, как прошлым летом он с детьми тачками возил из оврага мягкую землю, чтоб засыпать этой новой землей вырытые ямы и уберечь нежные корни привезенных издалека саженцев от губительного яда тускло белеющей под жарким солнцем земли.
Раскачивая колени, он смотрел вдаль и видел голубоватое свечение вверху, усыпанное звездами небо и эту раскинутую под ночным небом, чуть всхолмленную полынную степь, неласковую, неродящую землю, на которой подобно затерянным в океане островкам, серебрились клочки тощей стерни.
Он смотрел на все это, думал о своих учениках — мальчиках и девочках, среди которых было много сирот, об этом посаженном им яблоневом саде, о травах, которые сушились в классной комнате,— и ему казалось, что он живет здесь не один год, а много-много лет и что вся его трудная жизнь с ее горем и радостью тоже похожа на солонцовую степь, которую надо глубоко вспахать, чтобы сделать живой и родящей.
«А кто ж, кроме меня, сделает все это? — думал Шевалдин.— Я уже не могу покинуть детей и эту степь, так же как не мог покинуть роту, когда она вгрызалась в землю под смертельным огнем...»
Думая это, Шевалдин поймал себя на мысли, что он как будто боится приезда Лизы, потому что ее приезд, как он думал, внесет смятение и раскол во все то, к чему он уже привык за год и чему решил посвятить свою жизнь. Да, он явно боялся встретиться с этой девушкой; и в то же время он готов был все отдать за то, чтобы только увидеть ее, услышать ее голос, узнать, почему так внезапно и грубо были оборваны их отношения.
«Кажется, Кущаев сегодня сказал, что утро вечера мудренее,— подумал он, поднимаясь с крыльца.— Утром она приедет, а я сижу, ничего не делаю. Надо приготовить ей комнату».
Он вошел в дом, нащупал в темноте дверь и зажег свечу.
Шевалдин занимал при школе большую комнату, в которой все было по-холостяцки временным — железная койка с солдатским одеялом, накрытый газетами стол, жестяной рукомойник в углу. На стенах не было ни одной картины, на подоконниках и на столе были сложены книги, ученические тетради, стояли бутылки с чернилами, клей, глобус. В углу, у дверей, висела длинная шинель, на которой темнели еще не успевшие полинять полосы от недавно срезанных петлиц и погонов.
Глеб Иванович усмехнулся: «Целый год живу тут и до сих пор не удосужился привести комнату в порядок. Вот приедет Лиза, прямо стыдно».
Он начал было убирать комнату: затолкнул дальше под кровать большой походный чемодан, почему-то передвинул стол, снял с подоконника бутылки с чернилами и поставил их на пол в углу, повертел в руках наполненную окурками консервную коробку, на которой еще желтел ярлык «Лещ в маринаде», потом, забывшись, положил коробку на кровать и задумался.
Он не слышал, как подъехал Фома, как он выпряг жеребца и отвел его в степь, и очнулся только тогда, когда сторож, гремя сапогами, прошел по коридору и открыл дверь.