Он свернул одной рукой цигарку, закурил и сказал, глядя на дорогу:
— Ребята идут. Завернуть их домой или как?
— Нет, зачем же? — нахмурился Шевалдин.— Пусть идут, мы позанимаемся немного, только я их раньше отпущу сегодня...
В это время за его спиной распахнулось окно, и он услышал голос Лизы:
— Я уже, Глеб Иванович, можно заходить.
— Ты, Фома, присмотри за ребятами,— сказал Шевалдин,— а я сейчас.
Он вошел в комнату. Лиза, оживленная, порозовевшая после купания, сидела у стола в синем халатике. Мокрые волосы ее были распущены, и она, забрасывая темные пряди то на правое, то на левое плечо, щурясь и склоняя голову, расчесывала волосы. Ее крепкие, не тронутые загаром руки и ноги (она сидела без чулок, в мягких домашних туфлях) смутили Шевалдина, и он остановился было у дверей, но потом взял табурет и уселся у окна, поглядывая на дорогу, по которой группами и поодиночке шли ребятишки.
Первое, что бросилось в глаза Глебу Ивановичу, когда он вошел, было то, что комната его сразу изменилась: на подоконниках были разложены влажные простыни и полотенца, на спинке кровати висели вынутые из чемодана платья, на столе появились десятки новых предметов: зеркало в роговой оправе, флаконы духов, открытая пудреница, тюбик с губной помадой, шпильки, гребенки, булавки, какие-то воротнички, носовые платки,— множество мелочей, свидетельствующих о появлении женщины.
Комната была наполнена запахом мыла, духов, чистого крахмального белья, влажных Лизиных волос — тем сложным запахом чужих вещей, от которых Глеб Иванович давно отвык.
— Искупались? — спросил он, не зная, что сказать.
Лиза вздохнула всей грудью:
— Ох, с наслаждением искупалась. Я ведь четверо суток в дороге, прямо голова стала болеть от поездной сутолоки.
Наклонив голову, Лиза посмотрела на Глеба Ивановича сквозь опущенные на лицо густые пряди волос:
— У вас в комнате пусто, как в степи. Не балуете вы себя.
— Я уже привык к этому,— усмехнулся Шевалдин.
Лиза закинула волосы за спину, небрежно скрепила их гребнем, придвинула пудреницу и, почти не глядя в зеркало, стала пудриться ловкими, заученными движениями. Потом она взяла помаду и спросила, тихонько посмеиваясь:
— Вам нравятся подкрашенные губы?
— Я не думал об этом,— смутился Глеб Иванович,— но скорее — нет.
— Почему?
Она коснулась тюбиком слегка оттопыренных губ, разгладила краску мизинцем, быстро и умело подрисовала уголки на верхней губе.
— Потому что все-таки это неестественно,— сказал Глеб Иванович, глядя на Лизу.— Я не люблю лжи...
Лиза серьезно, не улыбаясь, выслушала Глеба Ивановича, взяла со стола носовой платок, стерла с губ краску и сказала виновато:
— Я не знала, что вам не нравится это...
И опять, как там, в двуколке, Глеб Иванович увидел в глазах Лизы выражение испуга, как будто то, что она делала, было слишком дурным, и она боялась, что ее накажут за это.
— Это вы напрасно, Лиза,— пробормотал Глеб Иванович,— если вам нравится, зачем же вы стерли краску? Я ведь только так сказал, между прочим...
Пока они разговаривали, почти совсем стемнело. Фома внес в комнату зажженную лампу, убрал с помощью Лизы стол и стал возиться с тарелками и стаканами.
— Вы, Лиза, ужинайте,— сказал Глеб Иванович,— а я прошу простить меня — там собрались ученики, нам надо побеседовать. Сегодня у нас продолжается работа. Мне не хочется отправлять ребят домой: они шли в школу из трех хуторов.
— Но ведь сейчас каникулы?! — удивилась Лиза.
— Ну и что ж? Летом тоже находится дело. Мы недолго...
— Тогда я лучше подожду вас и поужинаем вместе.
— Нет-нет,— загорячился Глеб Иванович,— как вам не стыдно? Вы кушайте, а то я рассержусь...
Он вышел из комнаты, захватив с собой бинокль.
Лиза нехотя поела, попросила Фому открыть окно, положила на подоконник подушку и присела на табурет у окна.
— Фома Григорьевич, можно погасить лампу? — спросила она.
— А чего же, конечно, можно,— согласился Фома. Керосин незачем жечь напрасно. Только я уж посижу тут с вами, Лизавета Сергеевна, чтоб вам не было скучно.
— Пожалуйста.
Фома погасил лампу, присел у стола и закурил, молча наблюдая за Лизой. Она, облокотившись на подушку, смотрела в окно.
За окном, в неярком лунном свете видны были едва заметные вершины холмов, серебристые пятна солонцовых западин, тонкие, как прутики, стволы яблоневых саженцев, среди которых слышался приглушенный голос Глеба Ивановича:
— В светлой полосе, которую вы видите, очень много звезд, и все они несутся по бесконечным пространствам вселенной гигантским потоком. Звезды не все одинаковы; одни из них движутся быстрее — их называют «быстролетящими», другие движутся медленнее, отстают и постепенно покидают звездный рой Млечного Пути, оставаясь в одиночестве...