Бывшие соседи по палате больше не увидели Юламана. Прошла уже неделя, и Мансур увязался за проходившей по коридору Аминой Каримовной. Сначала она, по привычке, отчитала его за назойливость, а потом все же смягчилась, сказала, что Юламана отправили самолетом в Уфу.
— Скоро и Басырова... отправите? — похолодев от предчувствия беды, спросил Мансур.
— Типун тебе на язык! — замахала она руками. — Ну, Кутушев! Давно тебя знаю, но не думала не гадала, что такой несносный у тебя характер. Репей, да и только. За нарушение больничного режима...
— Согласен на любое наказание! — прервал ее Мансур. — Но ведь с Юламаном мы почти два месяца вместе лежали. Разве грех спросить о его здоровье?
— О здоровье... — Амина Каримовна, вдруг побледнев, прислонилась к стене, в глазах появились слезы.
Он все понял и, чувствуя, как накатывается на него что-то темное, неумолимое, зашагал обратно. Тут Амина Каримовна сама окликнула его, взяла под руку и повела в ординаторскую. Оба подавленно молчали. Наконец она тряхнула головой, словно сбрасывая оцепенение, заговорила:
— Ты прости меня, Кутушев...
— За что?
— Как солдат солдату говорю, — продолжала она, оставив вопрос Мансура без внимания, — ты уж не говори кому попало, больным от таких вещей радости мало... Сегодня уже три дня, как нет Юламана. Не уберегли. Не сумели. Места себе не нахожу... — И вдруг сорвалась на крик: — Ну, что, добился? Чего стал как столб? Марш в палату! И смотри у меня, не болтайся в коридоре, аника...
Ах, Юламан, Юламан, вот и ты проиграл свое сражение с жизнью. А все потому, что захотел плыть против течения, да сил твоих оказалось маловато. По себе знает Мансур, какое это трудное дело — плыть против течения. Вроде бы во всем ты прав, помыслы твои чисты и благородны, а в итоге — одно разочарование. Поневоле опустишь руки. И все же судьба Юламана — урок оставшимся: не стал он пособником неправого дела, не уступил до смертного часа. Жаль только, утешения в этом никакого и человека не воскресишь...
Молчит, думает Мансур. Тихо лежит в своем углу Басыров. Даже вездесущий Миша часами сидит в палате. Но вот он встал, с хрустом потянулся и подошел к Мансуру:
— А день-то каков, а, Мансур Бектимирович? Солнце. И тепло вроде. Красота! Может, убежим в сад? — предложил то ли серьезно, то ли в шутку.
Не сдержался Мансур, резко оборвал его:
— Иди, прогуляйся один, если не сидится! Болтаешь много. — Но тут же понял, что зря накричал на него. Добавил примирительно: — При тебе же врач наказал мне два дня не вставать.
Ладно хоть Миша — парень не обидчивый, покладистый. Улыбнулся чуть виновато, даже руки поднял:
— Все, все, Мансур Бектимирович. Я пошел! — и тихо прикрыл за собой дверь.
— Ты что это накинулся на него? — подал голос Басыров. — Какое зло на хорошем человеке срываешь?
— Виноват, — покраснел Мансур. — Дурной конь стригунков обижает... Душа болит, вот и сорвался.
— Если бы этим можно было воскресить Юламана, я через кровать перепрыгнул бы. Не посмотрел бы на худое сердце.
— Ты разве знаешь?..
— Чего там, как увезли его на каталке, я сразу догадался, что дело плохо. Ведь не первый раз вижу таких больных, и сам от них далеко не ушел... Впрочем, Амина Каримовна сказала мне уже на второй день...
— Нашла кому говорить! Не потому ли опять многовато начал лежать? Не поймешь эту Амину Каримовну, — удивился Мансур.
— Да, брат, понять ее нелегко. Но чтобы ты голову зря не ломал, скажу: мы ведь еще с фронта с ней знакомы. Бывает, поговорим иногда о том, о сем...
Басыров повернулся к стене, замолчал, а Мансуру загадка: как же им, двум фронтовым товарищам, удавалось до сих пор ни словом, ни жестом не выдать эту безобидную — да какое там! — просто очень приятную тайну? И зачем? Вот люди! Басыров, наверное, сам настоял, чтобы никто в больнице не знал об их знакомстве. Потому и врачи не выделяли его. То же обхождение, те же, что другим больным, считанные минуты при обходе. Да, с характером оказался этот журналист, хоть и сердце никудышное.
Вскоре Басырову полегчало. Похудел, правда, и стал как-то строже, задумчивее, но временами — и разговорчивей, чем прежде. Часто сам затевал долгие вечерние чаепития, рассказывал всякие истории. В палате они теперь с Мансуром вдвоем. Мишу наконец, после контрольного рентгена руки, отпустили домой, наказав через две недели приехать на повторное обследование.