Несколько раз я приезжал не один — с Аней, дочерью Димы Брагина. Мне не забыть, как она спасала меня тогда на кладбище, — когда я хныкал на скамейке и расставался с жизнью.
Мир полон случайностей, чудес и невероятной путаницы. От Ани я узнал, что ее мамаша недолго оставалась матерью-одиночкой: после развода с Димой она очень скоро опять обзавелась мужем. И вышла не за кого-нибудь, а за Сашку Цюрупу, который уже тогда был владельцем частной картинной галереи. Впрочем, и с Сашкой эта непостоянная особа вскоре развелась. Но благородный Сашка успел за это время удочерить Аню. Такая вот бодрая песня. В результате у Ани оказалось как бы два отца: один официальный, другой родной. В общем, все страшно перепуталось, как и должно быть в обществе, в котором никто не знает, что было вчера, что происходит сегодня и что стрясется завтра.
Я выполняю при Ане странную роль, не понятную ни ей, ни мне. Не отец, не муж, не… хотел сказать, не любовник, но тут все сложнее. Сашка, разумеется, знает о наших встречах и благоразумно помалкивает.
…Мы пьем наливку под сенью раскидистого вишневого дерева. Природа и погода, как говорится, благоприятствуют. Мне здесь нравится. Здесь я чувствую себя не то что в зоне безопасности, но покойно. Как перед ожидаемым концом жизни, о котором тебе ночью нашептывает на ухо приснившийся ангел смерти. Стрелки часов замерли на цифре, находящейся вне циферблата. Куранты давно отбили свое. Время умерло. От него не осталось ни запаха, ни дуновения ветра, ни воспоминаний. Только ощущение предвечного покоя, которого ты, несмотря на все твои прегрешения, удостоился.
— Если бы не комары, — прерывает мои высокие размышления Авдеева, — я бы сказала, что здесь парадиз. Кстати, я недавно встретила твоего приятеля…
— Приятеля?.. — я придерживаю рюмку, стараясь не расплескать содержимое. — Какого приятеля?
— Ну, того, — она прищурилась, — новогоднего, в кардинальской шапочке и с усами, как у Сальвадора Дали. Я на него еще на кладбище обратила внимание, когда хоронили Геворкяна. Он очень славный парень, этот Фокин, — говорит она. — Одни усы чего стоят.
— Да, усы что надо, — меланхолично повторяю я.
— Он за мной ухаживает. Письма шлет.
— Письма?.. Какие такие письма? — я приложил платок к губам.
— Электронные. Он с минуты на минуту приедет. Он всегда приезжает с букетом красных гвоздик.
Лучше бы этот прохвост со своими гвоздиками в гробу лежал, подумал я.
Скоро у калитки остановилась черная машина с мигалкой.
У Фокина был победительный вид. Церемонно вручив Авдеевой огромный букет, Лева отвел меня в сторонку.
— Надеюсь, ты рад, что я жив? — хохотал он, вертясь передо мной. — Розыгрыш в интересах следствия. Но мой зам перегнул палку: я чуть не пришиб его, когда узнал, что этот придурок наплел Бутыльской касательно моей головы, которая якобы укатилась неизвестно куда и которую никак не могут найти. Но у тебя и это проехало. И Маша жива. Не правда ли, хорошо, когда жив свидетель? Илюшенька, ты доверчив как дитя.
Похоже, он с этими своими мнимыми смертями надул не только меня, но и Корытникова.
— Не понимаю, зачем тебе понадобилась вся эта комедия? — спросил я.
— Надо было дать тебе возможность наделать как можно больше глупостей, чтобы взять тебя тепленьким, чтобы коготок увяз поглубже, — и тогда ты ручной, как зяблик. Ты зяблик, Илюша. А рвешься в орлы. А если ты и орел, то не тот, что в небе парит, а тот, который говно клюет. — Ему, видно, очень понравилось последнее сравнение, и он повторил: — Ты зяблик, Илья. Зяблик, зяблик, зяблик!
— Зяблика очень трудно приручить.
— Приручить можно кого угодно. Уличные камеры поймали момент, когда ты вылезал из машины, ну, из той, с двумя трупами: таксиста со сковородой и того другого — без сковороды, но с позабытой спицей под левым ребром. Вот тебе и улика. Забыл спицу, бродяга, — он хмыкнул. — Тебе ничего не остается, как признаться.