— Что — все это?..
— Ну, это твое наукообразие про вторую стадию.
— Из медицинской энциклопедии, год издания 1976-й, том первый, страница шестая, пятнадцатая строка снизу, — выстрелила всезнайка Бутыльская. Она поправила седой пучок на затылке и добавила: — Это единственная книга, которую Дима еще не пропил. А все потому, что ее не принимают букинисты…
— Братцы! Ну, хотя бы триста! Я вчера сильно перебрал, — понизив голос, признался Брагин.
— Кого ты здесь хочешь этим удивить… — пробормотал Меланхолин и отошел в сторону.
Кроме Бутыльской и главного редактора, в редакции пили все. Даже шагнувшие за пенсионный барьер Лондон и Бйрлин. И понедельник, как правило, был не самым легким днем недели.
Вернусь на минутку к школьной доске. Разноцветными кнопками к ней пришпилены листочки с ляпами и выдержками из писем в редакцию.
Все эти «шедевры» я помню наизусть: «главный почтамп», «фолиан», «велоромный», «перетурбация», «переспектива», «огненное пламя», «пьестедал», «модержом», «рыба-капитан — жареный», «константировать», «инциндент», «на баскетбольной площадке в тот день играли одни Гулливеры», «Севильские колокола», «Корневильский цирюльник», «акын Джамбул Джабаев прожил 99 лет, не дожив 2 месяцев до конца своей жизни», «непокобелино», «неукродержимо», «орловских скакунов взращивают в Орловской области», «Эпицентр землетрясения находился в самом центре города», «жупело» и так далее. Был даже шедевр, извлеченный из рукописи одного из постоянных авторов: «последнее упражнение тяжелоатлет закончил в толчке». В числе прочего было потрясающее по своей трагической мощи письменное признание юной жалобщицы, только что вернувшейся из сочинского пансионата, — кстати, тоже в некотором роде на тяжелоатлетическую тему: «Знала бы ты, дорогая редакция, — писала страдалица, — что это такое, часами лежать под штангистом!» Письмо было написано на листочке, вырванном из ученической тетрадки, и заляпано слезами.
Рядом с доской висит плакат. На нем аршинными буквами выведено: «Параграф номер один — Шеф всегда прав. Параграф номер два — если Шеф не прав, в силу вступает параграф номер один». В любой редакции таких пошлостей хоть отбавляй.
В комнату влетает курьер, смышленый малый лет восемнадцати, имени которого я никак не могу запомнить. На лице его играет самодовольная улыбка.
— Если умного обозвать дураком, он не обидится: он знает, что он не дурак. А вот если дураку сказать, что он дурак, то… — изрекает курьер и мотает головой. — Самая опасная разновидность дурака — это дурак с высоким коэффициентом интеллекта.
— И ты все это выложил главному?! — охнула Бутыльская. — Несчастный! Он же тебя уволит!
Курьер без имени навел на нее нагловатый взгляд. К слову, я тогда не знал, что этому негодяю куда больше лет и он в шаге от получения университетского диплома.
— Да клал я на него! Ишачить за такие гроши… А вы, Эра Викторовна, словно вчера родились, будто не знаете, что устроиться на такую работу — раз плюнуть, тоже мне проблема. Кстати, Пищик идет сюда, — сказал он и мерзко хихикнул.
— Полундра! Спасайся, кто может… — вполголоса проговорил Брагин и тенью скользнул за дверь.
— Что мне нравится в Пищике, так это его прическа, — глубокомысленно заявила Бутыльская.
— Замечательная куафюра, — подхватил Лондон. — Огненно-рыжая черепушка завидной кудрявости.
— Если его голова попадет под яркий свет, — добавил Берлин, — она начнет светиться, как издыхающий газовый фонарь в безлунную ночь.
— Очень образно, — с усмешкой оценила Бутыльская. — У кого украл?
— Вах-вах, зачем украл?! Подарили!
Глава 6
…В органах — было это уже после смерти Сталина — каждые два года основательно перетряхивали кадры. Называлось это переаттестацией. Кого-то увольняли, кого-то понижали. Мой дед, которому тогда было примерно столько же лет, сколько мне сейчас, успешно выдержал очередную чистку. Его оставили в прежнем звании полковника и в должности начальника отдела. А вот его другу, тоже полковнику, повезло меньше: у него с погона срезали звездочку. Дед пришел домой, сияя от счастья, и первым делом бросился к телефону. «Поздравляю вас, товарищ подполковник!» — весело поприветствовал он друга. Согласитесь, шутка неумная, неуместная и жестокая. Друг молчит. Потом рассмеялся и говорит: «Если бы я не знал, как ты ко мне относишься, я бы не простил тебе этого до гробовой доски». — «Не переживай», — сказал дед. «Я и не переживаю. Чего ты взял?..» — «Я сделаю все, — пообещал дед, — чтобы тебя восстановили». — «Знаю», — растрогался друг. «Не расстраивайся, — продолжал дед, — все не так уж и плохо, раньше тебя бы просто расстреляли». — «Спасибо, — произнес друг замогильным голосом, — умеешь ты утешить».