— А ты, оказывается, не выдерживаешь проверки на прочность! Конечно, прохвоста убить легче, чем порядочного человека: фальшивомонетчик рядом с орденоносным и краснознаменным маршалом выглядит ничтожеством. Но в том-то все и дело, что никакой он не порядочный человек…
— Он Берлин брал! — продолжал я кипятиться, хотя знать не знал, брал он Берлин или нет. — Ага, понял, ты мстишь маршалу за то, что он прокатил тебя на защите!
— Не все так просто, милый мой, — Корытников перешел на шепот. — Что греха таить, есть тут и личный мотив. Мне никогда не забыть, как этот гад целился в меня. Но все же главное не в этом. Наверно, ты знаешь, что нашим военнослужащим было официально разрешено вывозить из поверженной Германии автомобили, картины, хрусталь, дорогие сервизы, рояли, велосипеды, мотоциклы, одежду, баяны, гитары, аккордеоны и прочее трофейное барахло меньшей ценности.
Понятное дело, генералам перепадали машины и картины, а солдатам — губные гармошки, штампованные часы да костяные зубочистки. Так вот, мосье Богданов, хотя и был в то грозовое время лишь младшим офицером, состоял порученцем при командующем одной из танковых армий. Ясное дело, он не терялся. По достоверным сведениям, он транспортным самолетом вывез из Магдебурга целый бюргерский дом.
— Как это?..
— А так. Солдаты на месте разобрали дом по кирпичику. В буквальном смысле! Пронумеровали каждый кирпич и погрузили в самолет. А под Москвой, в Усове, собрали. Так многие делали. Там целый поселок из саксонского керамического кирпича. Этот кирпич с годами только прочней становится, а стоимость домов растет не по дням, а по часам. Его дача в Усове стоит сейчас не меньше колокольни Ивана Великого. Теперь — о самом главном. По тем же достоверным сведениям, маршал является обладателем бесценного сокровища — живописного полотна, принадлежащего кисти самого Франсиско Сурбарана.
— Сурбарана? Которого называли испанским Караваджо?
Павел Петрович кивнул.
— Того самого. История запутанная. Полотно исчезло в апреле сорок пятого. И с тех пор о нем ни слуху ни духу. До войны картина была гордостью Дрезденского музея. Называется она, кажется, «Коленопреклоненный Святой Бонифаций перед папским престолом» или что-то в этом роде. Картина официально считается утраченной. Числится только в старых списках.
Я смотрел на своего наставника и размышлял. В памяти сама собой всплыла история о лондонском ограблении. Перед глазами замелькали адмиральские мундиры, серебро аксельбантов и голубая эмаль рыцарских орденов, золоченые рукоятки кортиков, сверкающие всеми цветами радуги драгоценности, 200 миллионов фунтов стерлингов…
— Как ты понимаешь, цена картины заоблачная, — со значением сказал Корытников.
— Заоблачная? Это сколько?
— Миллионов десять, думаю. Долларов, разумеется.
— Это меняет дело, — наконец сказал я.
По пять на рыло. Неплохо. А вот у лондонской четверки липовых адмиралов было значительно больше, со злобной завистью подумал я.
— Ах, только бы найти покупателя на музейное полотно… — Павел Петрович наморщил лоб. — Это проблема. И потребуется немало усилий, чтобы…
Тут подошла официантка. Мы расплатились.
— Миленькая, маленькая, молоденькая и очень даже ничего, обожаю… — проводив девушку плотоядным взглядом, сказал он. — Но вернемся к нашим баранам. Маршал с его картиной подождет: время не приспело. А теперь о самом-самом главном. Тебе предстоит заняться одним феноменально богатым субъектом, — Корытников понизил голос до шепота, — только упаси тебя боже обмишуриться на этот раз! И не забудь о перевоплощении. Все-таки тебе придется отправиться с визитом не к какому-то там паршивому фальшивомонетчику, а к солидному, уважаемому человеку. Ты уже примерял мундир адмирала?
— Чтобы его заполучить, мне понадобится машина.
— Когда?
— Через пару-тройку дней.
— Ты что, издеваешься? — вскипел Корытников. — Ты думаешь, клиент будет сидеть у сейфа и ждать, когда к нему соизволит пожаловать с визитом вежливости некий господин Сапега? Завтра! И ни днем позже!
— Завтра не могу.
— Почему?
— Мне надо настроиться.
Корытников накрыл своей широкой ладонью мою руку и заглянул мне в глаза.
— В последнее время ты мне не нравишься, Илюшенька. Ты куксишься. Тебя что-то подгрызает. Ты увядаешь на глазах. Вот послушай. Человеческая жизнь не стоит и ломаного гроша.
Я вполуха слушал Корытникова и равнодушно поглядывал по сторонам. Вдруг мой взгляд остановился на человеке с бородкой клинышком и горизонтально торчащими усами, который, стоя у барной стойки, болтал с какой-то молоденькой девушкой со стрижкой под мальчика.