Мне 40 лет

Мы с Ларисой позвонили, открыл Валин муж, лицо у него вытянулось. Валя была на работе. Квартира вылизанная и совершенно плебейская. Муж растерялся и вёл себя с нами как с комиссией, показывал, как он оклеил туалет клеёнкой и выложил ванную плиткой. На кухонном столе лежала школьная тетрадка, в которой знакомым почерком был написан список продуктов, цены и общая сумма внизу. На тетрадке лежала эта самая сумма, копейка в копейку. Не похоже было, чтоб парень пил, чтоб так его жучить, это просто был советский стиль.

Обсудив квартиру, ремонт и выпив чаю, мы отправились в комнату, назначенную гостиной, с крохотным количеством книг и иконой, висевшей возле фотографии Аллы Пугачёвой. Там посреди белого линолеума лежал светлый палас, и, нервничая, Валин муж маршировал по комнате, каждый раз выходя из тапочек при шаге на палас и входя в них, возвращаясь с паласа. В этом был такой автоматизм, что мы с Лариской даже не прыснули, а сжалились.

— Я, как понимаете, по старому поводу, — сказала я. — Мне кажется, мы с вами мешаем их счастью и желанию быть вместе.

— У нас всё хорошо. Моя Валя с ним давно не встречается, она его имя уже забыла. Вы хотите от него избавиться, но мы тут ни при чём, — возмутился Валин муж.

Я протянула журнал и записку. Он позеленел, съёжился. Журнал был его родителей, с номером и квартирой на обложке. Он позвонил Вале на работу, что-то вякнул высоким голосом, но, видимо, там была абсолютная монархия, потому что через две минуты он уже оправдывался, а через три боязливо протягивал трубку мне.

— Вы непорядочная женщина! — заорала Валя из ДЕЗа, в котором теперь трудилась и из которого звонила утром, подзывая моего мужа к телефону. — Немедленно вон из моего дома, иначе я вызову милицию! Что вы не даёте людям жить спокойно?

— Не надо орать, — попросила я. — Я не желаю вам ничего плохого, верю в то, что вы любите моего мужа, и всеми силами способствую вашему счастью. Я тут какое-то время провела с вашим мужем и могу сравнивать. Я бы на вашем месте торопилась, а то вдруг я передумаю. Вам такой мужик, как мой, в жизни обломится! — честно сказала я. Но Валя поливала меня уже почти матом.

Я покинула дом, и мне снова стало не интересно.

— Была сегодня дома у твоей музы, — сказала я мужу. — Это произвело на меня неизгладимое впечатление.

Муж понял, что сражение проиграно, что в тандеме с Валей он вызывает у меня презрительную зевоту, и тут же внёс ясность.

— Я остаюсь здесь. Но, имей в виду, только ради детей.

Хоть на нём и было написано большими буквами, что сказано для красного словца, но сказано было. А я не тот персонаж, который оставляет эдакое без внимания.

Глава 18. ДЕБЮТ

Я поехала на первый в своей жизни творческий семинар в Юрмалу. Набор был полный: море, солнце, роман, взрыв Чернобыля и накрывшее Прибалтику радиоактивное облако. В информационной блокаде участники семинара потихоньку сходили с ума. Одну даму совершенно реально отправили оттуда в московскую психушку. Об этой поездке моя пьеса «Семинар у моря». Чернобыль был колоссальной психологической встряской для интеллигенции.

Буквально после него разверзлись хляби небесные, и на страницах печати началась ломовая перестройка — реабилитировали и напечатали Николая Гумилёва, Бродского, Некрасова, Галича, Солженицына. Появились эстрадные экономисты Шмелёв, Попов, Селюнин, Клямкин и начали глумиться над экономикой, потеснив Жванецкого. По телевидению начали выходить «Взгляд», «Пятое колесо», «До и после полуночи».

Михаил Шатров, став секретарём Союза театральных деятелей, провернул лихую интригу вместе с Марком Захаровым. Из части помещения нынешнего Театра Ленинского комсомола выехал в новое здание Дом политпросвещения. Шатров и Захаров написали в министерство бумагу, что при Ленкоме под их руководством создаётся театр «Дебют», где молодые режиссёры, которым не дают ставить, будут ставить молодых драматургов, которых не дают ставить. Под это всё министерство выделило огромные деньги и тот самый кусок дома. Молодняк собрали, объявили приход новой эры и пообещали возможность творчески реализоваться. Все потащили в «Дебют» пьесы.

Я отнесла пьесу «Уравнение с двумя известными», и некий помощник Шатрова, когда речь доходила до меня, объяснял режиссёрам: «Даже не открывайте, это сплошная гинекология». А параллельно звонил завлит театра Ленинского комсомола по поводу пьесы «Виктория Васильева глазами посторонних». В этот момент Татьяна Догилева уходила от Марка Захарова к Валерию Фокину, и её безуспешно пытались удержать, предлагая бенефисную «Викторию». Позвонили из «Дебюта», что моя пьеса — одна из трёх, отобранных для первой постановки, и есть ли режиссёр, который будет ставить.

— Конечно, — ответила я, желая облагодетельствовать любимую подругу Ритку, имеющую режиссёрский диплом. Ритка надела самую короткую юбку, самую декольтированную кофту, самые высокие шпильки и пошла на смотрины. В «Дебюте» от неё пришли в ужас, тем более, что, когда спросили о режиссёрской разработке пьесы, она говорила о пьесе «Уравнение с двумя известными». Мы обе не знали, что в «Дебюте», не согласовав со мной, утвердили к репетициям «Викторию Васильеву глазами посторонних», уже не нужную Марку Захарову по причине ухода Догилевой.

— Вы кого к нам прислали? — позвонили на следующий день из «Дебюта». — Мы до сих пор не можем прийти в себя после её лепета. Вас будет ставить один из лучших наших режиссёров, он вам позвонит.

— Пусть даже не звонит, — разозлилась я. — Мало того, что «Дебют» не сообщает мне, какую пьесу ставит, он ещё мне и режиссёров назначает.

Тем не менее режиссёр позвонил.

— Для меня это очень важно. Мне необходим спектакль в Москве. Я физик по первому образованию, потом окончил режиссуру в Ленинграде, был по распределению главным в провинциальном ТЮЗе. Потом дал по морде местному начальнику, и меня спасли, отправив на высшие режиссёрские курсы. Сегодня я здесь, и у меня никаких перспектив. Знаю, что вы предлагали подругу, но даже если вы откажетесь от меня, ей всё равно не дадут постановку, — сказал он.

— С последним я согласна. Давайте договоримся так: мы встречаемся вместе с ней, и вы берёте её на главную роль, — у меня был патологический инстинкт опекания подруг.

Встретились. Режиссёр был красавец и умница, звали его, скажем, Витя. Ритка сделала на него немедленную стойку, но он инстинктивно подался назад, как всякий опытный режиссёр, у которого актриса хочет получить роль. Я сидела оторопев, потому что это был абсолютно мой тип мужчины. Он изложил концепцию постановки, было ясно, что профессионал, я согласилась сотрудничать. Ритка убежала на репетицию, он тоже собрался идти, потому что был приглашён на день рождения. Но всё не уходил и не уходил… Всё рассказывал и рассказывал о себе, о своих трёх прошлых браках, о том, что сейчас вступает в фиктивный для московской прописки. О том, как, борясь с провинциальной тоской, выиграл в конкурсе в своём театре, кто больше девушек уложит в постель в течение года, доведя цифру до ста пятидесяти. Потом достал бутылку водки, приготовленную на день рождения, мы её выпили, потом с места в карьер начался душераздирающий роман.

Это было ужасно не кстати. Во-первых, только наладились отношения с мужем, уехавшим на гастроли, а Витя сразу включился в большой серьёз. Во-вторых, уже было не до репетиций. В «Дебюте» мгновенно прознали про это, на нас это было написано большими буквами; и мы стали основным материалом для обсуждения. Витя был богемный малый, баловень судьбы, ему всегда было где жить, у него всегда были деньги, карьера ложилась под ноги, а бабы дрались из-за него. Он заключил фиктивный брак и пребывал в напряжённом ожидании результатов нашего романа. Как всякий весёлый бабник, он на мне сломался, увидев зеркальное отражение собственной философии в любимой женщине, он озверел, стал раздражителен и подозрителен.