Все они разместились в лучших номерах, а молодые драматурги, на которых, собственно, и были выданы деньги налогоплательщиков, ютились в номерах по двое.
Известный театровед, бывший главный редактор журнала «Театр» Юрий Сергеевич Рыбаков, снятый за то, что в застой напечатал пьесу Эрдмана, тоже обещал немедленный военный переворот. Не слишком спорил с ним и Михаил Михайлович Рощин, активно переживающий недавний публичный выход Окуджавы из партии: «Я ему говорю, Булат, мы можем выйти и партии, но партия из нас уже никогда не выйдет».
Экзотических фигур было полно и среди молодняка. Молодой врач, с чудовищной пьесой, обязательно находивший среди персонажей чужих обсуждаемых пьес закамуфлированного еврейского мальчика, который вырастет и сделает революцию. Девушка Лина из Сибири, вместо рецензии на прочитанный текст на всех обсуждениях читающая собственные запредельные стихи. После пьесы, в которой звучали слова «оргазм, импотент и половой акт», Лина со слезами на глазах прочитала стихи о нравственном облике советского человека. «Не надо строить из себя на букву «Ц»! — сказал на это Рощин, и обведя глазами присутствующих, меланхолически добавил: — Мы тут все уже давно не «Ц»!» После чего Лина с группой поддержки, состоящей из патриотически-почвенно настроенных девиц, оскорбленно выбежала из зала, хлопнув дверью.
Был и узбек, народный депутат, устраивающий ежедневные банкеты, дабы смягчить обсуждение достоинств собственной пьесы, в которой молодая женщина, родившая без мужа, защитила свою честь убийством новорожденного. Он приехал со свитой, накрывавшей столы. Несмотря на выпитое и съеденное, пьесу разнесли в пух и прах, и обиженный автор сказал: «У нас в Узбекистане очень плохой консервативный театр, и поэтому пьеса, которая кажется русским плохой, для нас очень хорошая. Кроме того, вы тут все пишете левой ногой, а я пишу сердцем». И уехал, обиженный. На чёрной «Волге».
Был и претенциозный американский марксист, естественно, сын богатого, и он глубоко и громко переживал закат социализма в России, напирая на слепоту русских.
Я была со старой пьесой «Сны на берегу Днепра», которую ставил театр-студия под руководством замечательно талантливой Галины Дубовской. Пьесы никто не понял, на дворе стояла мода на произнесение ненормативных слов и изображение сексуальных поз, так что она явно не дотягивала. Ещё и госпожа Петрушевская изрекла на обсуждении то, что потом, хихикая, цитировали театральные критики: «Арбатова, конечно, человек талантливый, но она каждый раз пишет не пьесу, а бульварный роман. У неё всегда в центре женщина, у которой есть всё: и муж, и ребёнок, и карьера, и ещё толпа мужиков, а она всё несчастна. Так не бывает». В её поколении, может быть, так и не было, в моём уже началось.
Глава 26. ФЕМИНИСТКИ И АВАНГАРДИСТЫ
Кроме организации драматургической компании, мы с Лялей сделали вид, что организовали клуб «Гармония», который по уставу должен был что-то развивать и что-то пропагандировать. Под эту фенечку даже провели несколько мероприятий с иностранными деятельницами культуры. Но Ляля могла совершать телодвижения, только если в конце тоннеля лежала пачка денег. Это была не её вина, а беда, в результате которой она уничтожила своё дарование.
Но клуб был придуман, ему хотелось жить. И мы с Эрнандес, подключив позже Иру Фетисову, педагога по сценической речи, решили заняться психической реабилитацией женщин. Шёл 1990 год, и люди вокруг пачками сходили с ума. Мы с Эрнандес были в относительном порядке. Я ещё получала деньги от театров, муж активно ездил на гастроли, удовлетворяя западную моду на русское духовное пение, а сыновья замечательно учились в замечательном лицее. Несмотря на активную светскую жизнь, мне всё же чего-то не хватало. У меня всегда был комплекс спасательницы.
Эрнандес родила сына, муж как-то обеспечивал семью, но и ей не хватало общественных телодвижений. Мы собрали нуждающихся в психологической помощи приятельниц, а других тогда просто не существовало, и начали клубную жизнь. Тогда я ещё не знала, что всякое феминистское движение начинается с компании подруг, которые решили помочь друг другу.
Раз в неделю в подвале профкома драматургов собирались дамы, пили чай и обсуждали общие проблемы. Выглядело это как кондовый девичник, но на самом деле было самопальной психодрамой. Мы с Леной Эрнандес заранее уточняли, у кого какие проблемы и что будем вытаскивать на коллективное проговаривание. Основными камнями преткновения были, естественно, боязнь собственной социальной успешности, собственного тела и собственной сексуальности. Эрнандес считала эти проблемы отечественными и заставляла всех танцевать фламенко, постепенно создав собственную методику психической реабилитации через пластическую.
Это была трудная дорога, потому что советские женщины моего поколения с колоссальным трудом вылезали из джинсов и свитеров, учились вертеть бёдрами и бить ногами дроби. Топнуть ногой чисто символически считалось формой выражения собственной агрессивности, и было так мощно табуировано воспитанием, что у многих тут же начинала болеть голова. Мужья и родственники считали занятия в клубе чем-то совершенно неприличным: то ли лесбийскими оргиями, то ли обучением для занятий проституцией. Некоторые самолично являлись проконтролировать. В девяносто первом году мысль о том, что у женщины может быть какое-то собственное пространство, кроме кухни и работы, выглядела совершенно кощунственной.
Никаких коммерческих целей мы с Эрнандес, естественно, не преследовали. Цену за её занятия назначили 3 рубля, и гонорара ей едва хватало на то, чтобы, возвращаясь домой, купить гостинец детям, гася чувство вины за свое отсутствие. Я же ощущала себя культуртрегером, и даже сласти к чаю пару лет покупала на свои деньги, пока не назначила старосту.
Мимо нас с Леной плыли судьбы, которые часто удавалось подправить, иногда улучшить, но всегда помочь.
В глубокий застой, лет за семь до того, как я увидела живых феминисток, я решила написать настольную, подпольную книгу для женщин. Что-то типа подробной инструкции по выживанию. Трудно сказать, что руководило мной, кроме желания поделиться опытом. Было ясно, что её никто никогда не издаст и что она бесперспективна в смысле славы и денег — вся антисоветская литература специализировалась на прямолинейном обличении, а не на сложносочинённой психологической помощи. Я собралась составить её из семи глав: мужчина-отец, мужчина-брат, мужчина-друг, мужчина-муж, мужчина-любовник, мужчина-сын, мужчина-начальник.
Начала писать, потом почему-то забросила. Я не считала себя феминисткой (потому что не понимала, что это значит), меня просто не устраивали ролевые ограничения мужчин и женщин, и я самопально конструировала, как это можно изменить. Я собиралась писать чисто феминистскую книгу, но не знала этого, как господин Журден не знал, что говорит прозой.
Мы уже полгода гармонизировали сверстниц, когда я первый раз увидела живых феминисток. Это была встреча с западными писательницами, означавшая для них славный русский туризм, а для нас азы правового образования. Пообщавшись с некоторыми из них, я была совершенно потрясена тем, что всё наболевшее внутри меня давно отлито в форму правозащитного движения. Как все советские люди, я представляла себе феминистку немытой профессоршей в джинсах и растянутом свитере, не тронутую мужскими руками. А передо мной материализовались обаятельные сексуально обслуженные раскованные женщины, успешные семейно и социально.
Мои пьесы, подвергающиеся остракизму за привлеченный объём женских проблем, были тут же признаны феминистскими произведениями, дискриминируемыми мужской цензурой. Я обрадовалась и начала активно прочёсывать российское пространство в поисках идейно близких. Довольно скоро обнаружила питерскую феминистскую лидершу Ольгу Липовскую, издающую самиздатовский журнал «Женское чтение».