- Марат, Эмма нашлась…
Он мчался из дома, не замечая перекрестков, светофоров и встречных машин. И вторая фраза «Мне не больно», которую она прошептала, не открывая глаз, когда медсестра делала ей укол. Это единственное, что она сказала и с того момента она все еще спала.
Зато Марат много говорил вчера. Много и громко. Вначале он долго и громко объяснял следователю, пытавшемуся устроить Эмме допрос сразу же в больничном коридоре, когда она вообще ни на что и ни на кого не реагировала, что все вопросы и допросы будут потом. Что все эти три месяца нужно было не задницами стулья в управлении греть, а искать человека. Что звезды на погонах могут гаснуть по щелчку пальцев, потому что он – Марат – просто волшебник, мать твою, в этом плане. Потом он громко и много спрашивал всех врачей, что с Эммой, почему она такая бледная и худая, почему она такая обессилевшая, почему она постоянно проваливается в забытье. Но самый страшный вопрос он задал врачу один на один. И сильно сжимал кулаки, готовясь к ответу.
- Признаков насилия на теле нет…
- На ней, доктор, на ней,- нервным голосом поправил его Марат. – Она жива, это не… тело.
- Не надо так нервничать, Марат Андреевич, - полноватый и краснощекий зав. отделением потрепал его по плечу почти по-отечески. – Да, она довольно сильно исхудала и ослабла, но видимых повреждений на ней действительно нет.
- У Эммы не было татуировки. По-вашему это невидимое повреждение?
- Не передергивайте, Марат. Мы обследовали ее полностью: ни порезов, ни шрамов, ни разрывов вагинальных тканей…
Марат ударил кулаком по столу и зав. отделением подпрыгнул на своем стуле как на мячике.
- Там нет никаких тканей, - прошипел Марат сквозь зубы. – Это моя будущая жена. И я просто хочу знать… Эти уроды ее… насиловали?
Зав. отделением извлек из кармана большой клетчатый носовой платок и вытер со лба обильно выступивший пот.
- Марат Андреевич, - начал он, чуть дрожащим голосом. – Поймите, я – врач. У нас своя терминология. Я не смогу вам объяснить ничего, если не буду ею пользоваться. Я прекрасно понимаю ваше состояние и постараюсь быть максимально корректным… После проведенного исследования… вашей будущей жены, я могу утверждать, что как минимум две последние недели половых контактов она… не имела.
Марат вернулся в палату. У входа в коридоре по-прежнему сидели двое полицейских, а чуть дальше по стойке смирно стояли четверо из его охраны. Как в кино: черные костюмы, выражение лица как у разделочной доски и наушник в ухе у каждого.
Эмма спала. Она лежала на боку лицом ко входу, прижав запястье ко лбу. Марат снова сел рядом, взял ее руку и нащупал пульс. Ровный. И дыханье спокойное. Скоро будет готов анализ ее крови. Одному богу известно, сколько наркоты в нее закачивали все эти три месяца.
Он перевернул ладонь Эммы и еще раз посмотрел на татуировку. На левой руке, на запястье, как раз на том месте, где бьется ее пульс был нанесен черным цветом странный рисунок: нитка пульса. Рисунок начинался с прямой линии, а затем переходил в то, что Марат сейчас видел на мониторе рядом с кроватью. Это ее собственный пульс? Что за извращенец изуродовал ей руку этим рисунком и зачем? Он провел по линиям большим пальцем и Эмма вдруг отдернула руку и прислонила рисунок ко лбу, что-то прошептав при этом.
- Что? – Марат наклонился к ней, ловя каждый звук.
Но ничего, кроме ее дыхания и равномерного пиканья аппаратов в палате не было слышно. Его сердце сжималось, из груди рвался вопль зверя. Неуемное желание убить голыми руками каждого, кто причинял ей хоть малейшее страдание, разрывало изнутри. Хотелось обнять ее, крепко прижать к себе. Так крепко, чтобы она поняла без слов, что он больше никогда в жизни никому не позволит сделать с ней что-то плохое. Что он всегда будет рядом, что он всегда защитит ее.
Дверь палаты скрипнула и Марат обернулся. На пороге стояла девица в белом халате, та самая, что сделала ему флиртующее замечание на улице. Теперь она не улыбалась, а в руке ее был белый лист бумаги. Марат кивком головы показал ей, что она может подойти. Девица приблизилась, цокая каблуками по кафельному полу. Один взгляд на нее: халат был одет на голое тело, ткань просвечивала и было четко видно ее белое кружевное нижнее белье, слишком много пуговиц наверху остались не застегнутыми, слишком неприличной была длина у халата для медицинского работника, слишком зауженная талия грозила тем, что пуговицы в любой момент могут расстегнуться сами собой. Ей еще бы чулки и можно смело отправляться на Хэллоуин, наряд развратной медсестрички – ни больше, ни меньше.