Марат взял листок из ее рук и принялся вчитываться в буквы, произнося непонятные слова вслух, будто они от этого становились понятнее:
- Все основные показатели в норме… фармакология… повышенное содержание… остатков препаратов… Апо-Имипрамин… Баклофен… Что это? – шепнул Марат, глядя на девицу и тыча листком ей в лицо.
- Антидепрессанты и анальгетики, - пожав плечами в голос ответила та.
- Это вы ей кололи? – раздражаясь с каждой секундой шепнул Марат.
- Нет, - снова в голос ответила девица и Марат, не выдержав, вскочил, схватил ее за локоть и почти силой выпихнул в коридор.
- А что вы ей кололи? – не без злобы спросил он, отпуская локоть.
- Оксазепам, - ответила она и Марат был готов ее ударить, но сдержался.
- Слушай, ты, дура, - тихо произнес он, поворачиваясь спиной к полицейским. – Если ты думаешь, что я анальгин от кокаина отличу, то ты ошибаешься. Что это хрень у нее? Это наркотики?
Девица обижено засунула руки в карманы, отчего ее халат стал еще короче и произнесла почти шепотом:
- Нет, это не наркотики. Но наш зав. говорит, что сочетание этих препаратов в повышенной дозе могут вызывать потери сознания, слабость, нарушение ориентации и даже кратковременную амнезию.
- А почему она так долго спит? – шепнул Марат.
И в этот момент из-за двери палаты раздался металлический грохот и звон бьющегося стекла. Полицейские вскочили со своих мест и рванули внутрь вслед за Маратом. Его охранники влетели туда же мгновением позже.
Тошнотворный запах медицинских жидкостей казалось проедал легкие. На полу валялась опрокинутая капельница в осколках и прозрачной луже лекарства. А у окна в голубой больничной свободной рубашке босиком стояла Эмма, вжимаясь в подоконник и испуганно оглядываясь вокруг. Марат в один прыжок перемахнул через кровать и оказался рядом с ней. И наконец он запер ее худое и дрожащее тело в кольцо своих мощных рук.
- Все хорошо, - шептал он ей на ухо, - все хорошо, моя девочка. С тобой все будет хорошо. Я здесь, я рядом, не бойся ничего. Маленькая моя, хорошая моя.
Он почти не сдерживал того, что мужчины никому не показывают: две слезы сорвались с его ресниц как облегчение.
- Мне не больно, - прошептала Эмма, утыкаясь носом ему в плечо. – Мне не больно…
2. Эмма. Август 2014
- Пора завтракать, милая.
Он поставил на столик рядом с кроватью кружку с горячим кофе. Она помнила урок и тихо ответила:
- Я не буду есть и не буду пить.
- Тогда, - он присел рядом в провел рукой по ее щеке, - я крепко привяжу тебя ремнями к этой кровати и буду ставить тебе капельницы. Три раза в день.
Эмма отстранилась от его руки, не отводя взгляда, и сквозь зубы произнесла:
- Я убью тебя, ублюдок. Однажды я освобожусь и перегрызу тебе глотку.
Он улыбнулся, коснулся ее подбородка и провел большим пальцем по губам:
- Однажды я освобожу тебя, а ты будешь тихо плакать и умолять меня не делать этого.
<><><><><>
- Ты похожа на клоуна, - сухо сообщила Эмма подруге, бросив на нее короткий взгляд.
- Это почему? – возмутилась Люша. – Я в красном…
- Ты не в красном, - Эмма скинула в прихожей босоножки, повернулась спиной и направилась в комнату. – У тебя малиновые губы, коралловая блузка, вишневые штаны и сумка цвета фуксии. Ты не в красном, ты клоун.
Эмма и Люша дружили. Как бы дружили. Причем давно: еще со школы. Но дружба эта была какая-то корявая. Люша скорее по инерции продолжала общаться с Эммой после смерти ее отца, когда та осталась одна, потому что маму она уже похоронила десятью годами раньше. Общение это было словно из жалости и сочувствия. Но ни жалость, ни сочувствие Эмме не были нужны. С десяти лет Эмму растил и воспитывал отец. Жениться второй раз у него не было желания. Он пробовал нанимать нянек, домработниц и гувернанток, чтобы рядом с дочерью присутствовала хоть какая-то женщина, которая сможет хоть немного заменить Эмме мать. Но ни одна из них не продержалась в их доме дольше недели. Эмма постепенно стала спокойной, независимой, но очень замкнутой девочкой. У нее не было необходимости делиться чем-либо с кем-либо. И чужие беды ее почти никогда не трогали И когда Эмме исполнилось двадцать лет, отец после непродолжительной болезни оставил ее совсем одну. Зная свою дочь и желая помочь ей устроить жизнь, он перед самой смертью составил новое завещание, по которому Эмма ежемесячно получала разумно-достойную сумму, а полностью распоряжаться всеми семейными деньгами смогла бы только после того, как ей исполнится тридцать лет. Спокойно и стойко пережив похороны отца, Эмма стала жить дальше. Она нашла себе работу, продолжала иногда встречаться со школьными подругами и ждала тридцатого дня рождения. И ждать оставалось всего пять лет.