Выбрать главу

Вот только бы откликнулись их души на это слово…

– Что еще? – вдруг решительно спросила Адемин, и ее лицо озарил спокойный и ровный внутренний огонь, словно принцесса решила что-то очень важное для себя. – Что еще нужно делать? Вы ведь наверняка писали письма и прошения, отец Томас. Дайте мне ваши записки!

 

***

Во дворец они вернулись уже вечером, когда зажглись фонари. Их яркий ровный свет лег на траву газонов и лужаек, идеально подстриженную живую изгородь, белоснежные стены и сверкающие окна дворца, и Адемин поежилась, ощутив безжалостный контраст с тем, что она увидела в Подхвостье.

Ей было не по себе. Чувство неправильности всей жизни захватило ее, и Адемин не знала, как с ним быть. И что теперь делать, когда она узнала, увидела, как живут люди? Тут должны работать не они с Рейвенаром, а Морган – все исправить мог только король.

К общему ужину они, разумеется, опоздали, и Адемин этому обрадовалась. Не хотелось сидеть за столом с принцессами, их фрейлинами и королевой, не хотелось смотреть на дорогие ткани их платьев и сияние бриллиантов в прическах. Да за одну заколку можно выстроить дом или отремонтировать школу!

– Смотрю, ты задумалась, – заметил Рейвенар, когда они вошли в маленькую столовую, и слуги бесшумно сняли сверкающие металлические крышки с блюд. Адемин кивнула.

– Пытаюсь понять, почему ты отвез меня в Подхвостье. Почему познакомил с отцом Томасом.

Рейвенар не жаловался на аппетит. Он орудовал ножом и вилкой так, словно это были хирургические инструменты, и Адемин поежилась, представив, как похожий нож двигался по его телу, оставляя узоры.

– Это мой старый друг, – ответил Рейвенар: очень сдержанно, так, словно признавался в чем-то очень важном и не хотел, чтобы его поняли неправильно. – Я хотел показать тебе часть своей жизни. Особенную часть.

Адемин ковырнула вилкой стейк и вдруг подумала: меня вырвет, если я проглочу хоть кусочек.

– Показать, что ты не такое чудовище, каким выглядишь? – спросила она.

Рейвенар усмехнулся.

– В каком-то смысле. Ты моя жена, ты должна знать, чем я занимаюсь, чем живу. Особенно при нашей с тобой связи.

Адемин опустила глаза к тарелке. Чувство внутреннего неудобства все никак не проходило. Все в ней пришло в движение и не желало успокаиваться.

Она знала, что Рейвенар монстр – он успел это показать и доказать. И вдруг оказалось, что в монстре есть очень живые, очень человеческие черты. У чудовища были друзья и привязанности, оно жило не только наслаждаясь чужой болью, и в нем, как выяснилось, было много тепла и добра. Отец Томас не стал бы привечать Рейвенара, так искренне ему улыбаться и так открыто говорить, если бы дело было только в пожертвованиях на храм.

– Никогда бы не подумала, что ты искренне верующий, – призналась Адемин. – Будь иначе, отец Томас не дружил бы с тобой.

Рейвенар усмехнулся.

– Мы подружились пятнадцать лет назад. Я уже не помню, за какую провинность отец меня тогда расписал, – он отправил в рот кусок мяса, прожевал и продолжал: – Когда мне стало легче, я поехал в Подхвостье, напился там какой-то сивухи, как сволочь… ну и бросился в итоге головой в канал.

Адемин недоумевающе посмотрела на мужа. Это признание так не вязалось с тем Рейвенаром, к которому она привыкла, что Адемин даже не знала, что сказать и думать.

– Отец Томас вытащил меня, – продолжал принц. – Приволок в храм, дал сухую одежду… какие-то ужасные лохмотья, но чистые. Я заснул и проснулся уже кем-то другим.

Адемин вопросительно подняла бровь.

– Кем же?

Рейвенар оценивающе посмотрел на нее, словно прикидывал, заслуживает ли она правды.

– Конечно, монстром, – ответил он, и Адемин коротко вздохнула и откинулась на спинку стула. – Но у монстра была теперь большая тайна. И была надежда.

– На что же ты надеялся?

Рейвенар отвернулся и какое-то время смотрел в сторону окна. Снаружи совсем стемнело, и его лицо отражалось в оконном стекле, словно кто-то нарисовал на нем акварель и теперь готовился размазать ее.

– На то, что однажды освобожусь. Что наступит день, и отец утратит надо мной власть, – признался Рейвенар, и Адемин чувствовала, как он напряжен, словно это признание могло как-то повредить ему.